К А Р П А Т С К И Е Б Р И Л Л И А Н Т Ы

РОМАН

АННОТАЦИЯ.

Русские и славянские культурные ценности являются главной темой в первой книге Николая Матвиенко «Новый Русский Стиль», в которой автор анализирует и обобщает тенденции современных дизайнерских новаций новой России.
Вторая книга «Карпатские Бриллианты» – посвящена истории и культуре славянской диаспоры в Карпатско - Дунайском ареале.
Любовный треугольник – классическая схема сюжетной линии романа, написанного современным языком, с использованием славянского сленга: украинского, польского, хорватского, сербского.
Бриллиантовое ожерелье Марии Терезии придает повествованию таинственный колорит с детективным сюжетом, в котором задействованы все главные герои и исторические личности
Украины, Австрии, Польши, России.

Автор продолжает работу над вторым томом книги и будет признателен читателям за отзывы, критику и пожелания.
E-mail: niknik@artdek.ru
www.artdek.ru

+79035058337

«КАРПАТСКИЕ БРИЛЛИАНТЫ»
РОМАН.
КНИГА 1

Эта история началась в декабре, накануне Рождества, когда в старинный прикарпатский городок Борислав, на Западной Украине приехал мастер-печник из столицы к дедушке и бабушке на их золотую свадьбу. Накануне золотой свадьбы юбилярам отремонтировали фасад старого, кирпичного, фахверкового дома, в котором стоят три печки. Одна - топочно-варочная в кухне-прихожей из зеленого кафеля, вторая - из тисненого кафеля кремовых тонов для обогрева большой гостевой залы и третья - из кафеля вишнево-фисташковых тонов "печь-королева". Так ее назвали из-за пышного карниза с позолотой, похожего на корону с изящными литыми бордюрами, опоясывающими резным декором полку, кантик топки, духовку и поддувальные дверцы из латуни. "Печь-королеву" почти не растапливали, так как тепла в доме хватало от первых двух печей. Но, кое-где кафель растрескался, и обнажилась белая глина. Также появились трещины и на входном отверстии для газовой трубы. Она нуждалась в ремонте и реставрации. Мастеру надо было успеть до приезда многочисленной родни, внуков, племянников, золовок и невесток. А, еще в доме, от аномально теплого декабря с десятиградусным теплом, откуда-то появились полусонные и злые шмели, и у мастера-печника, ничего другого не оставалось, как срочно приступить к ремонту и чистке дымохода, где, как потом выяснилось, и поселились насекомые. Начал ремонт мастер с чистки зольника. Годами накапливающаяся зола, забила зольный приямок до самой чугунной решетки. Печь-королеву топили не дровами, а природным газом местных скважин. Поэтому ее почти не чистили. А газом топят в славном городе Бориславе, со времен второй мировой войны, когда местные власти провели магистральный газ всем горожанам на центральных улицах. Нефть и озокерит здесь добывают с восемнадцатого века. Первые шахты-копальни принадлежали евреям со Львова и Кракова, потом промышленное освоение буровых шахт взяли себе австрийские и бельгийские промышленники. Сырцом-нефтью смазывали телеги и лафеты, керосином освещали центральные площади Львова, Кракова, Вены и Праги. Так вот, выгребая золу из печи-королевы, мастер вдруг обнаружил польский злотый чеканки прошлого века.
Находка его заинтриговала, и теперь он начал более тщательно чистить все закоулки зольного и топочного пространства. Конструкция этой печи-голландки достаточно обычная для Карпатской Руси и бывшей Австро-Венгрии. Для отопления домов и усадеб, в условиях мягких Европейских зим, в конструкцию голландки древние мастера закладывали небольшую топку для одной охапки дров, зато над топкой сооружалась большая "пазуха-колокол", где и аккумулируется основное тепло. Исследуя топливник и, изрядно повозившись с глиной, сажей и кирпичом, он извлек из золы пуговицу от мундира офицера войска австрийского времен первой мировой войны. Любопытство его возросло, и через несколько минут, после того, как очередная порция пепла была просеяна через сито, его коллекция пополнилась двумя стальными перьями, тремя медными гвоздями, пряжкой от детской обуви и подковкой от лошади.
Но самая удивительная находка была за карнизом-короной, когда, в поисках клада, он вычистил изнаночную плоскость кафеля и прочел надпись красным карандашом " MUZA ". А рядом на другом кафеле тиснение " W.A.". Историки и специалисты печного дела знают эту немецкую мануфактуру из Силезии, которая поставляла кафель для печей и каминов в покои и дворцы эрцгерцогини австрийской Марии Терезии, в многочисленные усадьбы князя Потоцкого, воеводе Лещинскому и в Российский императорский дом. Ну, и, кое-что от " W.A." перепадало купцам-евреям для "гешефта" на рынках Галиции, Буковины и Угорщины.
Почистив дымоход печи-королевы длинным стальным тросом со щетинным ершом на кончике, печник выкурил шестикрылых шмелей и стал похож на тонкую копченую колбасу шинку, пахнущую дымом. В глазах белых, как снег, на фоне закопченного лица, светилась лукавая искорка мастера-трубочиста, способного осчастливить молодоженов, если те к нему прикоснутся в свадебном наряде, и, способного снять порчу с домашней утвари, а также наделенного магическими знаниями, как оживить предметы и заставить их рассказывать удивительные истории.
С чердака мастер снял потрепанные крылья Ангела, ошейник от козы, стеклянные бусы c двадцатью двумя, светящимися, гранеными стеклами, коллекцию почтовых марок, старинный музыкальный инструмент цымбалу и три толстые тетради.
Как выяснилось из заголовка тетрадей, это были дневники бабушки. Зеленый дневник назывался Бориславская тетрадь, красный дневник – Львовская тетрадь, и черный дневник – Славянская тетрадь. Мастера облепила паутина, пух и перья, и весь вид его напоминал присутствующим старьевщика из давно забытой сказки. Он спешил закончить ремонт и чистку печи-королевы к началу золотой свадьбы своей бабушки и дедушки – Анны Марии Драган и Андрея Ванца.
Через несколько минут, он, облившись колодезной водой, был уже в гостиной у праздничного стола сияющий, чистый и счастливый. Его окружили со всех сторон племянники, племянницы, золовки, зятья, невестки и просили показать свои находки. Он слыл в роду большим чудаком и сказочником, весь в бабушку – все, что ни найдет, все отдаст и обо всем расскажет. А еще он писал сказки. Сейчас в его голове уже выстроился законченный сюжет, где главные герои – дедушка, бабушка, мама, папа и вся родня вместе с ним должны оживить историю всего этноса малороссов, и всего карпатского края c гуцулами, бойками, лемками.
Когда за столом раздалась здравица в честь юбиляров "Многая лета, многая лета", мастер уже наизусть распределил всем их роли и, загадочно усмехнулся в свои пышные усы. Тетради бабушки уже рассматривали внуки и дети. Никто даже не догадывался, что бабушка писала дневники. Родители и юбиляры успокоились, что вся родня в сборе и попросили, чтобы мастер показал свои находки. И юбиляры еще не догадывались, что сейчас им придется рассказывать историю своей любви, ворошить прошлые тайны, обнажать свою душу. Мастер разложил свои находки на огромном столе, где среди еды и посуды ему оставили место. Достал из кармана маленький ерш со щетиной и таинственно произнес:
- Этот ерш волшебный. Он снимает завесу тайны и срывает замок немоты с неодушевленных предметов. Он заставляет вещи раскрепощаться и рассказывать истории. Каждая щетинка на кончике ерша обладает волшебной силой оживить мертвые предметы и рассказывать удивительные истории. Итак, с чего начнем?
- Крылья Ангела. Крылья Ангела! - закричали дети.
- Бусы стеклянные, бусы стеклянные! - просили другие.
- Муза. Пусть начнет с Музы.– Затаив дыхание, шептали дети постарше.
- Дневники бабушки. Дневники! - скандировало левое крыло аудитории.
- Нет. Давай про шмелей, много ли они там стропил подпортили на крыше?- попросили юбиляры, Андрей и Мария. Уж больно много хлопот они причинили старикам перед их юбилеем. Марии даже пришлось съехать с родового дома к дочери Ольге из-за их докучливого жужжания во время почивания и сна. Она даже вызывала специалистов из СЭС для обработки. Но те, так ничего и не нашли. А шмели оживали всегда к ночи. Когда горели лампы.
- Давайте начнем с юбиляров. Что они скажут - с того и начнем.
Анна Мария и Андрей пошептались и вынесли свой вердикт.
- Печь-королева пусть начнет.
- Печь-королева, печь-королева,- пронесся шепот над головами зрителей и слушателей.
Печь-королева сияла блеском после ремонта и чистки. Латунные дверцы блестели, как новогодние игрушки, кафель дышал свежестью, как будто только что его распаковали и уложили ровными радами. Мастер прикоснулся своим волшебным ершом к латунной дверце...
Все замерли в ожидании. Дети теснее прижались к своим родителям. Латунная дверца заискрилась, напряглась, защелка соскочила со своего зажима, печка вся, как-то встряхнулась, зарделась и завыла.

- У-У-У, ух-ух-ух, - донеслось из поддувальной дверцы.
- Но, в этом участвуют все здесь сидящие, – предупредил мастер. Каждый пусть приготовит свою историю. Сейчас единственный мост во Львов уже размыт паводком. Путь отрезан из Борислава. А еще мы ждем самую младшую из внучек деда Андрея, мою дочь Августину со своим женихом. Она обещала приехать к 26 декабря. А сегодня и есть двадцать шестое. Мы все здесь в отпуске, празднуем юбилей бабушки и дедушки. Будем веселиться, петь, молиться и праздновать великое Рождество. Так, кто из присутствующей родни расскажет историю этой печи – королевы? Есть желающие?
Говор за столом притих. Все смотрели друг на друга. Никто не хотел начинать. Думали о той скуке, которая может всех уморить неумелым рассказом и плохим тоном.
- Ну, ты и начинай, покажи пример, - сказали юбиляры.
-Хорошо. Я начну. Но буду рассказывать от имени печи. Как будто это она рассказывает нам о своей судьбе. Но затем ваш черед. Вы тоже расскажете о своей любви и о помолвке. И еще всем интересно услышать о вашем первом свидании и раскрыть тайну дневников.
- О тайнах дневников расскажет мой котик,- улыбнулся Андрей, - глядя, как молодожен на свою Марию.
Мастер сделал паузу и погладил глянцевые бока печи-королевы.
- Ну, давай родимая, не подведи меня, - шепнул мастер печи-королеве. - Да, чтоб мы не заснули здесь от скуки. Чтоб история была с картинками, как в сказке о Золушке, где фея появляется из очага.
Печь еще раз ухнула, завыла, а потом незаметно перешла на шепот.
- Спасибо тебе мастер. Почистил ты мои старческие кости от души, теперь тяга великолепная.
- Тише. Это не я говорю, это печь говорит, - подмигнул мастер маленьким племянникам и внучкам, которые прижались к своим родителям. - Т-с-с. Тише.
- Возьми цымбалу мастер, да поставь ее у окна рядом с трюмо. Стеклянные бусы и огарок свечи положи на столик в центре трюмо, а спичку положи в центр образовавшегося круга. Так. Затем разведи огонь в моей топке, приглуши свет, зажги огарочек свечи и прикрой створки трюмо, чтобы блики и тени от огня прыгали на потолке и на стенах. Вот вам будут и картинки. Я расскажу вам удивительную рождественскую историю про помолвку Андрея Ванца и Марии Драган. Но этой помолвке предшествовали драматические события. Эта помолвка могла и не состояться. Препятствия неодолимой силы стояли между Андреем и Марией. Языческий змей-искуситель мешал им. Скоро Вы узнаете и имя этого искусителя змея. Он тоже вот здесь был. И мешал супружескому соединению нашего папы и мамы, дедушки и бабушки вашей. История эта произошла вот в этом доме, но начну я издалека.

Рассказ мастера печника об истории печи-королевы.
- Сама я родом из Силезского городка Ландэк. С незапамятных времен мастера-печники из Лотарингии, Богемии, и даже Галиции брали в урочище Ландэка белую глину для кафеля, а купцы вывозили из печной мануфактуры литой кафель для печей и каминов в царские покои и графские усадьбы.
- И стою я здесь вот уже скоро два века, а до этого целый век обогревала покои Шенборнского замка на Угорщине. Возраст у меня солидный.
У-У-У. у-у-у, - завыла печь-голландка.
И все сидящие за столом юбиляров вдруг вернулись на 50 лет в прошлое. Когда их дед Андрей Ванца был еще молодой, и бабушка Анна Мария Драган - вот-вот станет его невестой. Лица стариков юбиляров вдруг помолодели, и они вернулись в свою молодость. В 1959 год, когда они были молоды и сильны, полны юношеских мечтаний и девичьих грез. Печка старушка тоже помолодела на пятьдесят лет и продолжила задушевный разговор с холостяком Андреем.

Андрею тогда было двадцать семь лет, и он жил один, как холостяк в своем родовом доме, где во второй половине жила его сестра Ярославна и сестра Сара.
Все мысленно вернулись в то время, когда в Карпатах еще свежи были воспоминания о бандеровцах, и Сталинские репрессии еще лютовали по городам и весям Прикарпатского края.
- Да, - меланхолично произнес Андрей Ванца, - ты очень стара, и я тоже немолодой, а семью так и не завел. А все она виновата, - махнул он рукой, указывая голландке на портрет молодой симпатичной барышни, висевшей в деревянной раме на противоположной стене от печи рядом с трюмо.
- Да и потом, разве с этой работой заведешь семью? Ангелы небесные... - развел он руками, показывая своей собеседнице полки и стеллажи с грудами кинескопов, радиоприемников, утюгов и шнуров.
Действительно, комната, в которую он въехал , напоминала скорее телеателье, или мастерскую по ремонту сложной бытовой техники. Здесь валялись радиомаяки, мегафоны, патефоны, кофемолки, старые радиоприемники и даже радиопеленгатор-передатчик с подводной лодки.
Отслужив связистом во флоте, подающий надежды связист Андрей Ванца поступил в училище связи, во Львове, но влюбился в студентку музыкального училища и бросил учебу на третьем курсе, полный надежд на счастливую семейную жизнь с красавицей-арфисткой и певуньей Анной-Марией Драган. Но она разорвала его сердце и покалечила всю его судьбу, уехав в Варшаву "делать музыкальную карьеру и служить Музе". Так холодно она написала ему в своем первом и последнем письме из Варшавы четыре года назад. Все же, один счастливый день, она ему подарила. На горе Парашке, где у них было незабываемое свидание и длинный разговор, закончившийся разборками о католицизме и протестантстве.
- Здесь стоял дубовый, круглый стол на резных ножках с львиными лапами, - вспоминает Андрей, - вон там под окном стоял деревянный бочонок с роскошным тропическим растением, рядом стояла эта... Как ее? Лира? Нет. Арфа что ли? В общем, я так и не запомнил. Ангел ты мой. Какой у нее голос! Книг здесь было мало и больше церковных песенников. Зато пластинок и нотных тетрадей разбросано по шкафам и по полу видимо-невидимо. Ее родители перекраивали дом несколько раз, возводя перегородки для сдачи жилья. Отец прожил с ними после второй мировой войны всего три года и умер от ран и возраста. А мама тащила на себе весь дом и трех дочерей. Двое старших сыновей остались в Польше, после большого переселения поляков и славян из приграничных областей Польши и Украины. Анна-Мария была самой младшей в семье и всеобщей любимицей.
- Она тогда занимала вот эту комнату с голландкой, улыбаясь? - молвил Андрей.
- А ты совсем не изменилась, - погладил холостяк кантик свода топки своими толстыми пальцами, пропахшими канифолью и дымом от паяльника.
- У-У-У. – у – у - у, - завыла печка, - отблагодарив его теплым воздухом из духовки, наполнив комнату печным жаром.
- Ангел ты мой. Я только потому и въехал в эту комнату с печкой, что здесь она сделала меня счастливым на всю жизнь. Помню, она взяла эту... Как ее? Арфу что ли, и пела "Ах, мой милый Августин, Августин, все давно, давно прошло". О! Ангелы небесные? Что это за голос? Ты раньше когда-нибудь слышала что-то подобное? А как она пела " Аве Мария"? Неудивительно, что она меня бросила. Кто я такой? Мастер по ремонту. А она? Говорят в ее родне, что она поет в Варшавской опере и, что у нее, якобы даже приглашение в Парижскую оперу есть. Но то все слухи. Видимо не судьба, как говорит мне матушка. Четыре года я носил в себе любовь и тоску, горечь утраты и разочарование.
Работа с паяльником и измерительными приборами до смерти ему надоели, и единственным утешением и отрадой для души был его собственной конструкции радиомаяк-передатчик, который улавливал самые слабые отдаленные радиостанции в Чили, Австралии, Новой Зеландии. Два раза он даже пеленговал сигналы SOS с тонущих кораблей: из парома "Эстония" и индонезийского судна с четырьмястами пассажирами на борту. Андрей чувствовал пульс планеты Земля, садясь за свой пеленгатор, голоса и наречия всех народностей, а его позывные FX 13 NL 10UM были зарегистрированы не только в национальном агентстве службы спасения, но и во всемирном агентстве аэронавтики. Если бы Мария действительно пела в Парижской опере, то он бы давно запеленговал ее голос из многоголосицы австрийских, французских и польских радиостанций. Он уже почти наизусть выучил, за время прослушивания, весь репертуар классических опер, но ее голоса не было. Сегодня накануне Католического Рождества локаторы были отключены, кроме дежурного SOS, и молодой холостяк в одиночестве запекал яблочные пироги по рецепту Анны - Марии.
От домашней, калорийной пищи и сидящего образа жизни он чуть-чуть поправился и подобрел. Желчь и селезенка его не беспокоили, только сердце пошаливало. И, сидя вечерами у камелька, он прислушивался к своему сердцебиению. Иногда оно совсем останавливалось, и пред глазами плыли горячие огненные круги, тогда он подходил к своей собеседнице-голландке, гладил ее глазурованные теплые бока и приговаривал.
- Раз я тебя глажу, - значит, люблю, - раз люблю, значит, существую.
Голландка была ему признательна. Так доверительно и ласково с ней никто не обращался. Она платила ему своей теплотой и заунывными голландскими песнями из Ландэка.
Холодными декабрьскими вечерами он засиживался до утра за очередной головоломкой по ремонту новых радиодеталей и неведомой технологией транзисторов с миниатюрными ножками, похожими на паучков и слушал унылые песни печи. Стоило только оставить маленькую щелочку в задвижке и, не до конца захлопнуть поддувальную дверцу, как она начинала свой таинственный шепот со всхлипами и завыванием. То внезапно умолкнет и думает свою печную думу, а в другой раз, начинает тихую мелодию огненного вальса.
Под тему огненного вальса холостяк Андрей чаще всего засыпал, так ни разу и, не дослушав этот вальс до конца. В другие вечера одиночества и вовсе разжалобит его своими рассказами старая печь-голландка, сморщенная и сгорбленная от тяжести лет, от огня и от одиночества. Но в ту памятную предрождественскую ночь, какая-то особенная атмосфера воцарилась в доме у холостяка. Его родная сестра Ярославна с правого крыла дома, видимо ушла в Почаевский монастырь, а соседи слева, кстати, родня Марии Драган, уехали в Варшаву еще 20-го на Католическое Рождество на свою историческую родину в Польшу. Андрей сегодня никого не ждал. Да и не было много охотников коротать предновогоднюю ночь со скучным радио-мастером, ночью, разговаривающим с самим с собой и с печкой. В тихом и уютном доме воцарилась особая атмосфера. Низкая облачность и теплые потоки воздуха с Южных Карпат способствовали хорошей тяге в дымоходе. Двадцать третьего декабря шел теплый ливень. Холостяк заблаговременно насушил дрова, отключил газ, и в топке потрескивали настоящие дрова. В паркетном полу радостно подпрыгивали рыжие лошадки, а в духовке дышали ароматом яблочные пироги по рецепту Анны- Марии. Предвкушая праздничный ужин холостяка и, чувствуя своим нутром его прекрасное расположение духа, голландка продолжила свой рассказ.
- Везли меня зимним обозом через Карпатский хребет по узкому Перечинскому перевалу вдоль речки Уж, к замку графа Лотаря Шенборна. Граф состоял вассалом австрийской эрцгерцогини Марии Терезии и находился в штате казначейства ее величества. Обоз охраняли 12 гайдуков, состоящих под штыком у Иосифа II, сына австрийской эрцгерцогини Марии Терезии. В обозе было много одежды, мебели, утвари. Говорят, даже фамильные драгоценности эрцгерцогини были припрятаны. Сама Мария Терезия должна была приехать следом за обозом через пять дней. Когда обоз миновал мост за Новицкой крепостью, и вышел на узкую горную дорогу - на обоз напали опришки - разбойники во главе с их атаманом Олексой Довбушем. Гайдуки, охранявшие обоз, втайне симпатизировали беглому солдату Довбушу, поменявшему сухой казенный хлеб на вольную добычу, и без сопротивления отдали все казенное добро.
Разбойники забрали все ценное и трех лошадей с повозками. Охрану взяли в плен, а простых крестьян-кучеров, печников с подмастерьями вместе с двумя повозками отпустили.
- У-У-У.- у-у-у , - завыла печь. А этот хлам забирайте,- сказали они.
Это они меня хламом обозвали?!
. Но я была рада и этому, иначе вывалили бы они в кручу весь кафель - ни себе, ни людям. Добрались повозки к замку только к вечеру следующего дня. Кафель разгрузили в фольварке замка, и место для меня определили в гостевой зале только к апрелю. Начали меня собирать Ландэкские мастера по особому рецепту: на красно-белой глине, на латунном каркасе, с воздушным колоколом - легкими, и дымоходом с двумя заслонками. Ряд за рядом довели корпус мой до самого верха, но вверху работа застопорилась. Не стыковался верх печи со шпалерным потолком.
Вызвали дворецкого, но тот не решился на окончательный вариант верхушки голландки и списался с Веной. Ответ получил категорический:
- " Чтоб голландка была, как подобает ее высочеству".
Что имелось ввиду? Высочество печи или эрцгерцогини никто не знал.
Но на голову мне надели корону-карниз, с позолотой. Наступил самый ответственный момент. Подключение дымоходной трубы. И только на крыше стало ясно, что в замке шестьдесят две печки, по количеству труб на крыше. Мастер из Ландэка почистил латунную дверцу от раствора глины, открыл задвижку, набросал сухих щепок и пошел искать огонь. В ту пору спички и огниво даже во дворцах были в диковинку. На кухне всегда горела варочная печь для горячей воды, оттуда и брали уголек для разжигания других печек. А здесь, как назло, варочная печь почему-то не горела. Я вся трепетала от нетерпения. Ведь жизнь моя начинается только в пламени. А этот чудак ушел и не возвращается. Подмастерья и челядь любуется на мою королевскую красоту, а я потихоньку постанываю и плачу.
- Слышите? Завыла. - Говорит цыган-конюх. - Значит тяга хорошая.
Прошла целая вечность, пока в гостиной не запахло дымом от горящего уголька. Под уголек наложили сухой хворост, подмастерье дунул, рыжие языки пламени неторопливо поползли вверх, затрещали, загудели, и заполыхало пламя, облизывая всю мою утробу, горячим воздухом. Но влаги во мне было еще достаточно. Не подсушили меня, и повалил дымок не из дымохода, а из щелей задвижки, заслонки и поддувала. Подбросили еще щепу и, через несколько минут, установилось пламя спокойное, ровное: горячий столб воздуха равномерно двигался по вертикали, ускользая по лабиринту дымохода. Я вся потеплела, зарделась, приосанилась и начала отдавать тепло в гостиную. По традиции мастер плеснул в мой зев-топку остатки недопитой паленки, и уехал в столицу. А я осталась исправно служить "как подобает ее королевскому высочеству" Марии Терезии, и ее многочисленным гостям
Более ста лет я прослужила в Шенборнском замке. За это время замок трижды был продан, и два раза его описывали по векселям за уплату долгов. Австро-Венгерская империя распалась на мелкие королевства. Мария-Терезия потеряла Силезию, Богемию, и часть Баварии. Шернборнский замок на Угорщине перешел в собственность Венгерского короля Фердинанда, который продал его принцу Вюртембергскому - правителю Сербии и Черногории. Частенько меня не топили и не чистили при воеводе Потоцком. Один из очередных моих хозяев отпрыск князя Духновича - вот этот врожденный огнепоклонник и истопник, хоть и незаконнорожденный сын Духновича. С какой любовью он возился со мной, как трепетно гладил мои глянцевые бока, приговаривая: родная, милая. Но и я в долгу не оставалась, топила все восемнадцать зим исправно и без дыма. Был один раз дым, но он просто не снял с моего дымохода журавлиное гнездо, появившееся на моей королевской макушке за время его путешествия в Италию.
Затем он продал замок этот одному польскому пану, который держал здесь загородную резиденцию для приемов, забав и потех. Вот когда я намаялась. Не топили меня по две зимы подряд. А как натопят авралом к его приезду - так вся глазурь потрескается от избытка жара. Тогда и появились у меня первые морщины-трещины. Уж смотрели меня печники знатные, изучали, трогали, да языком цокали.
- Какую печь загубили. Капитальный ремонт ей нужен. - Что они смыслят в печном деле? Надо сначала изучить правила хорошего тона, и прилично обращаться с дамой-королевой, а затем уж рассуждать о поруганной, королевской, огненной чести.
В результате очередного раздела Речи Посполитой, Галиция и Польша отошла к России. Вот тогда-то впервые и начали меня растапливать газетами. Сколько газет я проглотила за это время: газета "Голос", "Очерки", "Наше Слово", "Славянские Древности", "Галиция". А газета "Славянин" посвятила моей особе целую заметку.
"Граф Глуховский, прибыл в Краков и предполагал выехать навстречу государыне-императрице в Мукачево, на границу Австрии и России. Граф-наместник должен был встречать государыню в замке Шенборн. Государыню сопровождал командующий войсками, расположенными в Галиции фельдмаршал-лейтенант Биго де-Сен Кентен, прибывший заранее в замок Шенборн. Граф и фельдмаршал подготовили покои замка и растопили печь-королеву как раз вовремя. Царский поезд промерз до косточек в суровом Карпатском морозе, и императрицу отогревала печь-королева".
Печь старушка, продолжая свой рассказ холостяку. - Императрица захотела и у себя в Гатчинском дворце иметь такую же печь. Заказали кафель, печь построили, - это я тоже узнала из газет, которые глотала по дюжине в день, да только конфуз и расход вышел императрице от моей сестрицы-голландки.
Прекрасный Гатчинский дворец сгорел вместе с его несметными сокровищами от дымоходной трубы печи. Разве можно доверять трубу подмастерьям и пьяницам? Шло следствие. Разыскали этого горемыку-печника, описали его имущество, отправили на каторгу. Да разве это дело, сдавать печь с дымоходом в эксплуатацию без выдры, без замазки швов и без огнезащиты? Вот и последовала расплата за неуважительное отношение к моей сестрице. Но некоторые из моих сородичей стали знаменитостями.
Очаг, якобы нарисованный у папы Карло на стене, на самом деле был очаг-камин, но волшебный со сказками. Печь Чезаре Тассы, извещающая правоверных католиков дымом из трубы об избрании папы Римского – знаменит во всем католическом мире. Золушкин камин, из которого ей являлась фея, камин Винни-Пуха с рождественскими чулками, Печь королевы Мишильды, откуда она выводила свое мышиное войско против Щелкунчика. А русская печка даже возила вашего национального героя Емелюшку-дурачка по деревне, потому что он душевно относился к своей толстушке-печке.
- О, Ангелы Небесные, - уморила ты меня своими сказками, вздохнул холостяк.
- Погоди родимый. Сейчас закончу. Вскоре и моя королевская жизнь закончилась. После очередного раздела Польши имущество Шенборнского замка разграбили крестьяне-гуцулы, доведенные войнами, разрухой, налогами до крайней нужды. Обчистили все: сняли ворота, сорвали паркетные полы, разобрали три печи-голландки. Меня повезли на рынок в Дрогобыч, а моих сестриц во Львов и Мукачево. Волостной писарь и оценщик оценил меня в 10 рынских. За королеву назначили стоимость лошадиной упряжки?!
- Уж лучше бы меня в кручу-пропасть сбросили, чем такой позор терпеть. Три недели возили меня как продажную деву с волостной управы на рынок. Трогали меня пахнущие навозом конюхи и кухарки, смеялись над моей ценой важные господа и евреи-подрядчики. Торговались и все просили цену сбросить. И только на четвертую неделю купил меня еврей-поляк Пензештадлер, строитель-подрядчик из Борислава для нового дома нефтяных магнатов из Варшавы. У Пензештадлера я пролежала на строительной площадке в разобранном виде с февраля по август. И только в августе начали меня собирать.
О том, что началась мировая империалистическая война, я узнала тоже из газет от своих новых хозяев. Они топили меня мало, хладнокровные оказались, и жгли в моей топке документы, купчие, векселя, сжигая все ценное перед наступлением фронта. Хотели замуровать клад в колоколе, но потом передумали.
- Погоди, моя родимая,- прервал ее холостяк.- Слышишь, какой-то сигнал идет на приемник?
- Он размял ноги, прислушался к своему сердцу, и, в развалку, как на качающейся палубе, подошел к передатчику, который находился на небольшом возвышении от паркетного пола. Необходимо было переступить три ступеньки, и подняться на помост, где размещалась радиорубка. Он привычным жестом покрутил ручку настройки, улавливая какие-то слабые сигналы. Но эти сигналы не были стандартными, в обычном диапазоне ультракоротких волн, а скорее напоминали звездопад, тихий шелест или шепот листвы. Это было похоже на музыку звезд, или поскрипывание снега. На самом деле это напоминало взмах крыльев Ангела.
- Странные сигналы, - потер виски радиомастер. – Но, на всякий случай мы их запишем на магнитофонную ленту, а потом расшифруем.
Он снова опустился в кресло-качалку и приготовился слушать продолжение рассказа голландки, ведь сейчас она приблизится как раз к тому периоду своей жизни, когда в доме появилась Анна-Мария. Он сгорал от нетерпения и возбуждения узнать новые страницы из жизни своей возлюбленной.
Дом, в котором он сейчас жил - с двумя входами на двух хозяев. После переселения с Польши этот дом отдали переселенцам лемкам.
- Так вот, селение Мражница, Попели и Ясеница в окрестностях Борислава, заняли русские войска, а в трех километрах за горой Парашка и на склоне горы Городище расположились войска коалиции. Линия фронта проходила по реке Тисменница. Дом нефтепромышленника, где я находилась, временно стал ставкой главнокомандующего войсками "Галиция".
Два раза русские оставляли город и отходили к Днестру. Но после двухмесячной осады вытеснили австрийцев и без остановки прошли до самого Ужгорода, укрепив бастионы замка Поланок в Мукачево, крепости Новицкое в Ужгороде и Сад Гору в Станиславе.
Главнокомандующий получил приказ скорее дойти до Талергофа и Терезина, чтоб освободить пленных из концлагеря. Две недели им хватило, чтоб дойти из Бориславского уезда до главного укрепления Стирии – Терезина. Пленных славян оставалось в крепости мало, но те которые остались, были похожи на ходячие скелеты и привидения. Так писали газеты о пленных Талергофа и Терезина.
Очередная моя хозяйка после окончания войны очень меня полюбила. Ее звали Миля, она была греко - католичкой, но полюбила кузнеца-православного, застенчивого и могучего парня Болеслава. Они любили друг друга так, что даже запреты родителей не могли поломать их свадьбу. Часто они встречались возле моей топки и шептались о любви. Болеслав стеснялся целовать свою невесту до свадьбы, а она трепала его кудрявую голову и расчесывала деревянным гребешком его чуприну. Но вскоре его постригли в солдаты к москалям. Миля очень тосковала. Она гладила своими нежными пальцами мои глянцевые бока, а когда грусть переливала через край ее девичьего сердца, она садилась за клавесин и пела "Ехал казак на войну! Прощался со своей дивчиной". Через шесть лет вернулся Болеслав со службы, а Миля хранила в своем сундуке его чуприну, письма и верность. И не поддалась на уговоры матери выйти замуж за католика, домовладельца и банкира. Через две недели после демобилизации они зарегистрировали свой брак в городской управе, а в церкви и костеле не стали венчаться, не хотели разжигать распри и вражду между единоверцами и родственниками.
Потом у них родилась Ядвига-Яся. Ох, и пахучие пеленки у этой Ядвиги! Как развесит Миля мне перед самым носом пеленки, так вся глазурь на мне и пропиталась желтой жидкостью, а глазурь растрескалась. Но она выросла здоровой и крепкой молодицей. Миля и Андрей состарились, купили себе другой дом, а Ядвига осталась хозяйничать в старом доме.
Но она оказалась непутевой молодицей, скандалисткой, а еще и неопрятной хозяйкой. Дом стал похож на корчму. Какие-то попойки, сомнительные связи с контрабандой. Граница-то в двух шагах от нас. В меня она бросала всякую гадость: старые башмаки, картофельные очистки, яичную скорлупу. Я вся была в потеках грязи и копоти. Но я ей отомстила за все унижения. Однажды ночью я напустила столько угарного газа от угля, что бедняжка задохнулась от углекислого газа. Вот так мстят печи за неуважительное отношение к себе.
- Ну, и жестокая же ты,- съязвил старый холостяк.
- Но возразила печь-королева, - мы платим добром и теплом только тем, кто ценит тепло и уют и знает правила хорошего тона.
- Ну, ладно, давай дальше.
- Дальше-то рассказывать нечего. Наступили серые будни. Была еще одна война. Точь-в-точь, как первая. Жил здесь один важный генерал две недели со своей любовницей. Затем пришла какая-то Красная власть. Дом передали в общественное пользование. Настроили всяких сараюшек, перегородок, голубятен и поселилась голь перекатная - рабочие, нефтяники, комиссары. Кого-то ночью увозили, в кого-то стреляли. Меня почему-то обозвали буржуйкой. Но, какая, я им буржуйка? Я из благородных кровей. Этот газ напрочь мне все мозги вышиб. Однажды забыли выключить кран, так чуть весь дом на воздух не взлетел. Вон на соседней улице посмотри - пустырь стоит. А знаешь ли ты, что там стоял трехэтажный дом? Не знаешь, не помнишь. Ты тогда еще маленький был, а я хорошо помню, какой взрыв грандиозный был, это посильнее чем артиллерийский снаряд разрывается. Однажды поселился бритый в галифе, - думала комиссар. Нет, оказался забавный маэстро такой, все мечтал о Рио-де-Жанейро. Остап его звали. Недолго он здесь жил. Все деньги в карты проигрывал и до рассвета спорил со своими дружками о Самостийной Украине. По десять литров самогона за ночь выпивали. Они оружие на чердак таскали, запасались наганами, патронами. Листовки печатали о Самостийной Украине. Уж, я то, насмотрелась на самостийность. Они бы у меня спросили, а то ведь только и ума, что в топку окурки бросать, да самогон пить. Я бы им рассказала, какая она Самостийна Украина. Была она самостоятельная, но долго она не может быть свободной. Обязательно надо кому - нибудь отдаться. То коричневым, то красным, то желто-синим.
Пока ничего особенно волнующего и нового об Анне Марии старушка-печь не рассказала. Обычное детство, склонность к музыке, богобоязненность и необычайное упрямство. Это Ванца и так знал. Любимая иконка - святая Люция. И это она ему доверительно говорила. Серьезная размолвка с ее духовником... А это уже что-то неведомое.
- Из-за чего возникла размолвка? - спросил Андрей.
- Он сказал ей на исповеди перед литургией, чтоб она больше уделяла внимания молитвам, чтению, и добрым делам, а не игре на арфе. На что она промолчала, а затем сообщила, что Богородица не запрещает ее увлечению музыкой. Духовник запретил ей принимать причастие. Она простояла на коленях в костеле с утра до вечера и со слезами просила Богородицу явить ей свою волю. Но Богородица ведь не может вмешиваться во все закоулки души человеческой? - Ведь так, же?
Анна-Мария не получила ответа, и перестала ходить на литургию. В тринадцать лет начала писать дневник. Допоздна сидела и писала. Дневник вела аккуратно, ноты переписывала тщательно, занятия c сольфеджио и языки учила.
Мать заподозрила что-то неладное, у дочери поднялась температура, она слегла. В это время у девушек формируется физиология и женские инстинкты. Она забросила свою арфу, и только шептала без конца Розарий Деве Марии.
- А ведь совсем девочкой была, - вздохнула печь-голландка.
- После мигрени и простуды опять начала ходить к причастию, но и занятия с арфой занимали все оставшееся время и энергию. Она как блаженная сидела до ночи, все придумывала себе самые сложные аккорды, так чтобы все десять пальцев играли. Не нравилось мне все это. И дневник продолжала писать. Знала я, что такие увлечения бесследно не кончаются. Но она упорствовала:
- " Хочу быть первой арфисткой в городе, в крае, во всем мире!"
Подумать только. В тринадцать лет, откуда, только берутся такие мысли в голове?

- Ты мне главное скажи, - вздохнул холостяк.- Она-то сжигала мои фотографии, или увезла с собой в Варшаву?
- Она необычная паненка, о ней я тебе расскажу в Рождество. Потерпи немного до Рождества, мне много чего есть тебе рассказать. А теперь ложись спать, вон уже светает. А я тебе сыграю огненный вальс.
- У-У-У.- у-у-у, - начала свою пламенную мелодию печь.
- С Рождеством тебя, королева, - уже засыпая, промямлил Андрей Ванца. Он уже не обращал внимания на тихие сигналы, доносившиеся из наушников, напоминающие то ли шум крыльев птицы, то ли звуки шуршащего ветра. Ему приснился дивный сон о Рождестве Христовом. Как будто он один из мудрецов пришел в ясли поклониться младенцу Иисусу. Затем он стал пастухом овечек в окрестностях Вифлеема, и ему явился Рождественский ангел возвестивший "Слава в вышних Богу и на Земле мир, в человеках благоволение".

- Я тогда учился в училище связи, – отозвался юбиляр – жених, 88–летний Андрей Ванца. - И ждал, когда Мария Драган закончит учебу, чтоб сделать ей предложение. Во время концерта в Львовском театре имени Заньковецкой, я увидел ее с подругой дававших сольный концерт на арфе. Хотел тогда сделать ей предложение, но она красиво и умело ушла от разговоров при помощи подруги. Та находилась при ней, как тень, и я не смог с Марией тогда поговорить. Я знал, что вся родня восстанет против меня и Марии. И меня отлучат от церкви. Это была наша трагедия и боль. Род Ванцы и род Драган был в кровной вражде. И протестанты были во вражде с католиками. – Юбиляр Ванца вспоминает, и он молодеет на глазах.
И главное - я тогда еще не знал, что Мария уже поступила в Варшавскую Академию музыки. Когда мне сказали, что она учится в Варшаве – не поверил. Как угорелый, побежал к ней домой и спросил напрямик у мамы Марии.
- Где ваша дочь?
- А что тебе надо от нее?
- Наверно вы против меня что-то имеете?
- Не ищи ее. Она не пара тебе. Ты прекрасно обо всем осведомлен. Раз она от тебя сбежала, значит, так тому и быть.
Я бросил учебу со второго курса и вернулся в Борислав. Я сильно переживал это расставание. Но делать нечего. Жизнь продолжается. И я представлял в воображении, как Анна Мария надо мной насмехается перед подружками и своей родней….
- Дедушка. А как это вы поселились в комнате, где жила ваша невеста, - спросил внук Андрей.
- Это почти сказка. Или недоразумение властей. По операции Висла всем лемкам выдавали документ о том, что в Польше они оставили дома и имущество. По этому документу в Бориславе давали аналогичное жилье, пустующее от уехавших польских семей. Ванца Василий – мой отец был самый грамотный среди переселенцев и, осмотрев несколько домов, сначала по карте, потом визуально - выбрал этот. Но дом на двух хозяев, и с двумя входами. Ему это не очень нравилось. Но дом был самый ухоженный и на большую семью. Он выбрал этот. Не мог же он предвидеть, что его кровный враг Матвей Драган поселится во второй половине. Тем более он узнал об этом через месяц.
Входные калитки к дому выходили на разные концы улицы. А наш молитвенный дом располагался на улице Зеленая, как раз, снизу ручья Нефтяного, от нашей калитки. А католический костел – с другой стороны дома, от бугра. И однажды через глухой забор он услышал знакомый голос Матвея Драган. Он побежал в городскую управу просить, чтоб ему дали другой дом. Но то, что осталось в наличии - были маленькие домики. Со сгнившими венцами и прохудавшейся крышей. Так он и остался бок о бок жить с кровными врагами.
Но жизнь была тяжелой после войны, вскоре Матвей умер, потом и мой отец умер. Хоронили их на одном кладбище. Но в разное время, и в разных местах.

- А теперь давайте, почитаем из дневников бабушки. Так интересно знать, о чем писали девушки 50 лет назад. – Это внучка Надя поинтересовалась с канапе у печи.
- Бабушка, прочитайте, пожалуйста, из своих дневников.

Анна Марии Ванца в девичестве Драган, молча взяла свой дневник, вздохнула, оглядела свое потомство. И после короткой паузы начала читать свой дневник вслух.

… Я долго собиралась в дорогу. Хоть дорога и короткая – всего 8 часов езды от Львова до Варшавы, но она знала, что вернется не скоро:
- Визы, дорожные расходы, учеба, подработка, концерты – все одновременно надо делать. И времени в Борислав ездить не будет. Я нанесла визит тете Насте – маминой сестре, в Почаевский монастырь – попрощалась, как родственница, по-христиански. Получила наставления и гостинец, а главное - церковный песенник с нотами издания 1907 года. Я давно выпрашивала у тети Насти этот песенник. Но, всегда получала отказ и, наконец, сбылось. Тетя Настя состарилась, и голос уже хриплый стал, но сказала она главное:
- Ты - христианка! И помни об этом. В большом городе соблазнов много. Будут тебе предлагать огромные суммы денег, славу, почет, богатства. Но душу свою, не оскверняй. И не продавай ее за золото. Четыре года быстро пробежит, и ты вернешься быстро.
- Еще раз перекрестила меня , и я долго смотрела на ее силуэт, уходящий вдаль, вглубь монастырского двора. Я откладывала до последнего дня поездку к нареченному Андрею в Борислав.
- Ну, вот улажу дела, ну вот, еще это сделаю, и поеду к нему. –
Но дел навалилось много: уезжать в сентябре - оказалось, надо пальто зимнее справить и сапоги теплые – в Варшаве зимы холодные. Оказалось, что к проживанию у пана Стефана, который приходится родным братом мужа тети Насти из Почаевского монастыря , необходимо выхлопотать какие-то бумаги, которые ему крайне важны. И она бегала к нотариусу, стояла в очереди, делала выписки из домовой книги, брала запрос из областного архива. Так и наступил день отъезда, а к Андрею она, так и не успела съездить:
- Может, он уже забыл меня. А может, через четыре года забудет. Но он и не клялся любить меня до гроба, он такой милый и добрый. Рвется сердце мое к нему. Нет. Напишу ему письмо. Пусть приезжает в Варшаву. Там погуляем по старому городу. Ему понравится.
Она уже сидит у окна вагона и мечтает, как они вместе с Андреем гуляют по Варшаве. Очнулась от возгласа на таможне.
- Визы, паспорта, багаж … - Я стряхнула дремоту и, молча протянула визу, паспорт и квитанцию на багаж.
Варшава встретила меня пасмурным и дождливым сентябрьским вечером. Никто меня не встречал. Я взяла носильщика, вызвала такси и поехала по вечернему городу к пану Стефану.
Зато у Стефана мне понравилось. Не думала, что он такой старый: мне, семнадцатилетней, казалось, что в 69-летнем возрасте, мужчины уже древние как мир. Но пан Стефан причесался, покрыл волосы бриолином, приоделся и всячески ухаживал за паненкой Драган. Он очень был обязан деду Анны-Марии Матвею Драган, который спас их семью от голода и стужи в первую Мировую войну в Талергофе. Я быстро согрелась. Согрелась от его теплых слов и от кафельной печки на углях. Правда, топили ее углем, и стоял в уютной Варшавской квартире горьковато-кислый запах антрацита.
Типичная Варшавская послевоенная квартира. Швейная машинка Зингер. Чемодан коричневый из кожзаменителя, как, будто завтра в дорогу. Настольный абажур конической формы – главное украшение письменного стола. В деревянной раме фотографии всей родни в разном возрасте и в одежде. Фотография ее деда со Стефаном. Кто-то гражданский, кто военный. Даже в сутане две фотографии. На столе патефон, в углу трофейный немецкий радиоприемник. Тюлевые занавески на окне. Окно скоро станет моим театром, но я еще об этом не знаю. Кафельная печь очень похожа на мою печь королеву. И я мигом к ней подскочила, погладила и поздоровалась с ней. Она меня сразу полюбила. На вешалке самые модные варшавские мужские украшения: офицерское галифе из американского сукна, френч синего цвета и конфедератка польская. Во всем мире, на всех блошиных рынках таких конфедераток не найти, как в Варшаве. По этим конфедераткам в любом уголке мира можно было отличить поляка. Это национальное достояние польского патриотизма. Еще одна гордость пана Стефана – яловые офицерские сапоги со скрипом. Он их как раз одел к моему приезду. В доме чувствовалась женская рука. Так аккуратно повесить портьеры и гардины – мужчина не мог. Так тщательно убрать пыль со всех закоулков и под кроватью могла только трудолюбивая хозяйка. Но я оставила немой вопрос « Кто у Вас убирает? » до лучших времен. Не хотела бередить рану пана Стефана. Его сыновья Марек и Ромек, сбежали в Америку, а жена давно умерла.
На следующий день пешком обошла весь старый город, прошла мимо Академии музыки Фредерика Шопена, но не зашла, все-таки выходной. Причастилась на вечерней службе и утром уже первой была на лекции в Варшавской Академии Музыки, в которую поступила, выиграв конкурс солистов и музыкантов Польши, Украины и России.
Церемония посвящения в студенты обставлена в старых традициях Европейских Университетов. Нам надели темные накидки с белыми бантами, на голову треуголки с огромными полями. Вручили папки с текстом Гаудеамуса в темно-зеленом бархате, и мы запели студенческий гимн. Сначала меня разбирал смех. Но по мере пения и осмысливания текста, я поняла, что это серьезный шаг вступления в храм науки. Потом было приветствие от Польски Народовы Влады, потом ректор. Ну, и в конце - концерт старшекурсников. Вот здесь было чему удивиться. Исполняли, в основном ранее, мне неизвестные произведения Штрауса, Шопена, Чайковского.
На первом курсе я сочинила две песни из цикла “Лэмковские напевы”. Изучала итальянский и французский. Польский язык, чешский и украинский знала с детства. Вела дневник, скорее даже продолжала вести, который начала писать с 13 лет. Дневник больше напоминал молитвенник, так как большую часть страниц заполнено молитвами ее собственного сочинения. Я много записывала свои сновидения и фантазии. Варшавский дневник я назвала Славянская тетрадь.
К четвертому курсу у меня наступило нервное истощение от занятий, сидения допоздна, в библиотеке и темной комнате за сольфеджио.

*****
- Бабушка расскажите, как у вас состоялось первое свидание и, как вы были помолвлены. Попросили у юбиляров их внучки Оксана, Дарья, Марина и Света.
- Я расскажу позже,- ответила бабушка, а дедушка сейчас расскажет, как у нас не состоялось первое свидание.
- Сейчас расскажу, но тебе Котик должно быть стыдно, что ты испугалась козлика Гешу.
Дед Андрей Ванца начал вспоминать события пятидесятилетней давности. Видно по его лицу – это доставляло ему огромное удовольствие. А всем присутствующим доставляло огромное удовольствие их обращение друг к другу ласковыми именами. Он называл ее Котик, а она его звала Андре. Как в далекой молодости. И хоть старшие их дочери Настя и Ольга знали некоторые подробности их помолвки, но каждый раз родители вспоминали все новые и новые подробности, и от этого их рассказ становился еще интересней.

ВСТРЕЧИ НА МОСТУ
- Где встретимся?
- На мосту.
Этот пароль на свидание, деловую встречу или хулиганский сход цыган сохранялся в Бориславе на протяжении трёх поколений горожан. Заложенный при Австро-Венгрии центральный бетонированный мост являлся центром города. Здесь находились: центральный банк, центральный гастроном, городская баня, ресторан, кинотеатр.
Старожилы рассказывали, услышанное от своих дедов, что первый мост в Бориславе строили еще австрийские специалисты и заложили столько бетона и арматуры, что он стоит до сих пор без капитального ремонта. Другие мосты железные и деревянные не простояли и полувека. Возникшие в последние десятилетия железобетонные мосты пришли в негодность через десять-пятнадцать лет. Каждый мост в Бориславе облюбовали себе разные категории горожан по сословию и интересам.
Итак, центральный мост. Место встречи городских сплетников, пенсионеров, бездельников и неисправимых алкоголиков, к ним присоединились в недавнее время щёголи и щёголихи, модистки, куртизанки, бритые парни из охраны банка, ресторана и бани. Мост на Волянке притягивал к себе городскую шпану и отбросы хулиганские, жаждущих приключений и потасовок. Если сын - подросток попадает в мостовую компанию на Волянке, жди беды: либо с поломанными ребрами, либо обожженный сын домой придёт за полночь, или под утро его приведет участковый. Мост на Косцюшко - любимое место велосипедистов. Здесь два прекрасно асфальтированных спуска, по которым с апреля по ноябрь катаются на самокатах и роликах подрастающее поколение.
Хотя были на этом мосту и трагедии, разбивались до смерти, под колёса машин попадала детвора. Но мост так и остался символом азарта и удали, такой скоростной трассой "формулы - 1" местного значения.
Цыганский мост - препротивное место в городе. Рядом заброшенное католическое кладбище, местная помойка и табор цыган. Запахи, грязь, а ночью - вороньё. В один из жарких сезонов, после обильного паводка, откуда-то прилетела тьма светлячков и поселилась на кладбище рядом с цыганским мостом. Отчаянные головы ходили смотреть, а детей пугали этим мостом:
- Пойдешь на цыганский мост, если себя будешь плохо вести. Мост "Касахора”, ничем не привлекательный, кроме как постоянным невезением. Это единственный в городе мост, кроме центрального моста, через который может проехать нефтеналивная станция, тягач, и 20-ти тонный грузовик. Более 20-ти лет этот мост не выдерживает. Строили его поляки два раза, коммунисты - два раза, националисты и вовсе его закрыли. Последний паводок разрушил фундамент, а денег на ремонт в городской казне нет.
Седые деды с трубками и самосадом рассказывают необычные истории о Бориславских мостах. Есть в этих историях частица правды, но чаще всего небылицы. Мост на Мражнице пользуется дурной репутацией. Там когда-то церковь стояла и, якобы всякая нечистая сила собирается именно на том мосту. Многие суеверные женщины оставляют на мосту или под мостом больных куриц или печень кабана, завернутые в платок, чтоб отвести нечистую силу от своего дома. А другие и вовсе пользуются маленькими мостиками через Тисменницу, только чтобы их нога не ступала на тот мост.
Если идти по Трускавецкой дороге, через Борислав на Ясеницу, с востока на запад, то первая речка – Модрыцька. Вторая - Парашка, третья – Зелёная. Четвертая - Нефтяная, пятая - Тисменница, шестая - Баня, седьмая - Раточин. Такое обилие речушек, ручейков, потоков, яров, русел не может не сказаться на состоянии городской казны. Мосты приходят в негодность, дороги размывает, а ущерб городскому хозяйству от наводнения в прошлом году составил более двух миллионов гривен - это годовой оборот Бориславского государственного банка.
Кроме этих напастей природной стихии - последнее повальное увлечение городских зодчих - речной плитняк в строительстве и облицовке. Из плитняка делают облицовку фасадов зданий, цоколей, заборы, гаражи, склепы на кладбище. А некоторые приспособили речной стройматериал на его заколку и укладку в цоколе сарая, кладовой, дворовой настил и другие нужды. Предприимчивые горожане наладили доставку бесплатного камня к москалям по баснословным ценам. Разоренные берега речек обмельчали, русла углубились на два-три метра в материк, обнажилась желтая глина. Вздутые жилы песчанника, озокерита и ропы, полезли в реку, окончательно превратив Тисменницу в клоаку нечистот.
А в последние два-три года новая напасть. Старые шахты-копальни прошлого века постепенно зарастали, и их засыпали мусором горожане. Скоро из них полезла ропа, мазут и всякий жижа из нефтепродуктов. Городской архив раздобыл истлевшую карту, выписанную из Ягелонской библиотеки, где обозначены шахты и колодцы 200-летней давности. Теперь надо было обозначить каждый колодец и поставить метку-треножник. На месте старых нефтяных колодцев сейчас стоят жилые дома и постройки. Даже местная достопримечательность - Дворец культуры покоится на месте старой копальни. Три дома - два государственных и один частный взорвались от газа за последние годы. Польский газопровод сгнил, и весь город напоминал газовую камеру. А ночью - при низкой облачности город напоминал сказочный город в иллюминациях и огнях.
Горели факелы сжиженного газа на газолиновом заводе, нефтеперерабатывающем заводе, ацетиленовом, компрессорном, нефтеналивном - всего восемь факелов – вышиной, в 10 метров, шириной в два метра. Читать при таком освещении было трудно, но узнать человека издали можно было без труда.
Самые главные городские достопримечательности - памятники архитектуры это храмы католические и православные.
Вражда между греко-католической верой и православной верой то затихала, то возгоралась с новой силой. Манипулировали этой враждой местные националисты. У них даже был составлен некий график или план. Чаще всего они провоцировали враждебные митинги к очередному христианскому празднику. Активисты Греко-католической церкви, отобрали у православных христиан четыре храма - один только оставили в Губичах. Остальные в Тустановичах, на Мражнице, на Бане, на Волянке отобрали.
Но вражда к сектантам-баптистам осталась. Это у них было в крови на рефлекторном подсознательном уровне.
Легко перекрасившись от желто – синего в красный цвет, бывшие бандеровцы, вдруг стали активистами и друзьями Советской власти - Годжики, Желэмы, Бойки, Баркаловы. А, баптисты, как были в оппозиции, так и остались вне политических симпатий.
- Каждая власть от Бога, - говорил пресвитер Максим Бубняк при коммунистах.
- Власть от Бога, отдай кесарево - кесарю, а Божье - Богу, - сказывал Рябошапка - лидер баптистов в Западной Украине при Речи Посполитой.
- Власть меняется, а церковь остается всегда, - проповедовал с кафедры пресвитер Ярослав Борсук.
За это их ненавидели. Греко-католики, за то, что они их учат жить по писанию. А власти их не любили за их честность, упрямство и богатство. Каждый баптист имел дом, семью, работу или гешефт. Спокойно работал, копил деньги, ходил в церковь, молился и обрастал хозяйством, добром. Это-то и злило местных националистов и представителей власти.
Поэтому и называли их "продажными", "родную мать продадут за гроши из Германии", "бадачи", "иуды" и другие обидные прозвища. Закаленная в гонениях и преследованиях церковь баптистов не обращала никакого внимания на эти комариные укусы. У них была одна серьезная проблема. И церковь не могла с этой проблемой справиться. Не было никаких сил преодолеть ситуацию последних лет. Прихожане, воспользовавшись переселением из Польши на Украину, потянулись в эмиграцию. Более трети прихожан церкви баптистов уехали в Америку, Канаду, Германию, Австрию. Надо было остановить этот процесс. И без помощи властей, пресвитер знал, здесь не обойтись. Надо издать местный закон, позволяющий горожанам заниматься своим хозяйством и бизнесом без поборов и рэкета.
Местные городские власти смотрели на эти стихийные собрания горожан как на причуду лемков-переселенцев и не предпринимали никаких запретов и инструкций по пресечению городских, стихийных сходов. Больше всего им досаждали цыгане и баптисты. Цыгане и баптисты портили им настроение к очередному политическому празднику. В советское время гонений - к ноябрьским и первомайским праздникам. Кроме того, местная церковь баптистов ни в грош не ставила указы и распоряжения местной управы о запрещении проведения на улицах и площадях города евангельских собраний, с приглашением проповедников из России, особенно на похороны, свадьбы и праздники. Это сразу превращалось в собрания евангелизациии. На таких собраниях их церковь пополнялась новыми членами. Властей и их последователей-националистов этот и другие факты перехода из одной веру в другую беспокоил больше чем бандитизм и воровство по базам и магазинам.
На похоронах дьякона церкви баптистов - Терещука, восемь лет назад обратился в их веру директор Бориславской музыкальной школы Беспалов Никифор Акимович. Он был уважаемым в городе музыкантом и искусствоведом. И он был первым учителем Анны Марии Драган.
Никифор Акимович иногда приглашал Андрея Ванцу к себе в гости для мелких починок: керосинку, велосипед, выключатель, телефон.
И в одно такое прекрасное посещение они пили чай вместе с его дражайшей супругой Марией Ивановной. У Марии Драган была, как бы это помягче сказать, – индульгенция или пропуск в дом Никифора Акимовича. И она могла к нему заходить в любое время суток, без приглашения. Ее здесь боготворили, как самого дорого гостя. Такой талантливой и трудоспособной ученицы, как Мария у Никифора Акимовича никогда не было. Вот она и вошла без предупреждения поприветствовала всех христосованием, и села пить чай.
- А вы знакомы? – спросил учитель.
Мария смутилась.
– Да знакомы. Но только так поверхностно.
- Видела бы ты его в форме, - сразу бы влюбилась, - загадочно улыбаясь в седую бороду, молвил Никифор Акимович. Он еще ничего не предполагал, но был бы очень рад, если б эти молодые люди дружили и создали бы союз братства и любви.
- Мария Драган зарделась и стушевалась, и скоро засобиралась.
- Так, мы будем сегодня заниматься?
- Я сегодня устала немного. Может, завтра приду.
- Я тебя провожу, – вскочил Андрей.
И тем самым, совсем смутил Марию. Она была в него влюблена, а он даже не догадывался об этом.
Дом Никифора Акимовича стоял в излучине маленькой речушки Парашка. Но весенний паводок превратил ее в горный бурлящий поток. И после паводка, вся округа возле дома Никифора напоминала жителям, что здесь горы. И с речками горными спокойной жизни горожанам не будет. Всюду валялись сломанные кустарники и деревья. Штакетники и старые выварки от огурцов, тряпки, пакеты и прочее. Шаткий единственный мостик, наспех сколоченный, взамен старого мостика разрушенного стихией, был слабой связующей нитью с окружающим миром.
- Дай я тебе помогу, - сказал Андрей и прикоснулся к ее ладони горячей, как раскаленный сухой песок своей мужской ладонью.
- Мария пошатнулась на мостике. Это было ее первое прикосновение к мужчине.
- А как же кровная вражда? – пронеслось у нее в голове, и отшатнулась от Андрея. Потеряла равновесие и упала в воду. Вода здесь неглубокая, всего ничего, ниже колен. Но туфли намочила. Андрей помог ей выйти из воды, и подвел ее к своей Яве.
- Вот садись. Я тебя довезу до дома.
- Да здесь близко. Я сама дойду.
Андрей насильно ее усадил на заднее сиденье мотоцикла, и через пять минут они уже были у дома Драган. Здесь же и договорились о своем первом свидании.

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ
Как и полагается в Бориславе, влюбленные встречаются на центральном городском мосту.
Быстрыми шагами, обходя лужи, перепрыгивая грязь, с букетом красных тюльпанов, спешит Андрей на свидание. Дождик только кончился и, выглянувшее на минутку, апрельское солнце засверкало в лужах, крышах домов и в каплях свисавших с маленьких, зеленых листочков, стыдливо и несмело распускающихся на встречу теплу, весне и солнцу. Воробьи, звонко перекликаясь, грелись на солнце, подставляя свои мокрые перья солнцу.
Свидание было назначено на шесть, и у него оставалось ровно столько времени, чтобы остановиться на углу у водосточной трубы и смыть с туфель грязь. На нем была легкая куртка с капюшоном от дождя. Лицо его сияло улыбкой, то ли от весеннего пробуждения, то ли от радости предвкушения встречи с Марией и он напевал какую-то мелодию. И таким молодцом он подошел к назначенному месту. Часы показывали шесть. Вот он видит свою Марию, как она идет, обходя большие лужи. Вот он представляет, как она подходит к нему не смело и, зардевшись, ибо, как она говорила, еще ни когда у нее не было свидания. Потом они пойдут по городу. Нет, в городе их может увидеть учитель, а она этого боялась. Тогда лучше в лес. Нет, там мокро. А вообще-то видно будет. Главное чтобы пришла.
Его внимание привлекла женщина, идущая мимо него – старая, сгорбленная и, как ему показалось, она всхлипывала. Когда она поравнялась с ним, он увидел ее заплаканное морщинистое лицо, которое она, то и дело вытирала кончиком черного платка. Женщина прошла еще несколько шагов и остановилась. Что-то невнятное сказала, поставила коричневую сумку с оборванными ручками на землю, раскрыла ее и, поискав в ней что-то, хотела, было уже идти дальше. Ей навстречу шла какая-то женщина. Увидев ее, она еще раз отерла лицо, всхлипнула глубоко и тяжело. Поравнявшись с ней, она поздоровалась, и начала о чем-то говорить с ней.
Марии не было. А, может, она подумала, что я не приду в такой дождь. Правда он кончился, но солнце снова заволокло тучами, и серые облака свисали так низко, что вдалеке он увидел, как вершина одной из гор была окутана белой пеленой. А глаза у нее черные, как черешня спелая в ясный июльский день, а волосы отливают синевой, как кисти винограда изабелла, во время августовского зноя, а руки теплые-теплые, как камни на солнце. Размечтался Андрей.
Теперь он ясно различал каждое слово женщин.
- Бывало, встану утром коровку доить, а он уже куда-то умчался: то рыбу ловить, то по грибы, а то еще что-то вздумает. А уж, сильный-то, какой был на свои семнадцать лет. Ох, горе, ты мое! С кем я теперь до старости, до смерти жить-то буду?
- Да, не печалься, Анна, - утешала ее другая, - у тебя ведь другой сын есть.
- И не вспоминай о нем. Лучше бы его не было. Жизни с ним нет. Как запьет – и за мать меня не считает. Она залилась снова слезами. А Андрей, представил себе, одного ее сына и другого, и жалко стало ему этой женщины. Но чем он мог ей помочь? Разве только, с Анной Марией придти да убрать у нее, да дров наколоть, да еще что-нибудь сделать. Но ведь не верну, же я ей сына? Интересно, отчего он умер? Вот спросить бы.
А Марии все нет. Ну, наверно, уже не придет, - решил он. Но, надежда еще теплилась, и он ждал. А женщина стояла и всхлипывала. Другая ушла, а она стояла. - Надо ей сказать, что-то утешительное, ободряющее. А может, помочь сумку донести? Но она не тяжелая. А может, спросить, отчего ее сын умер?
- Матушка, а сын ваш, отчего умер?
Она взглянула на него, на его цветы, на чистые туфли.
- Не умер он, а уехал
- Так он жив!? Отчего же вы плачете?
- Эх, сынок! Да я теперь одна одинешенька. Малый уехал учиться, а старший такой пьяница , что сил нет. Чем я грешна, что Бог наказал меня на старости лет? – голова ее опустилась, и она пошла прочь.
Может пойти за ней, посмотреть, где она живет? Может она, в чем нуждается? Эх, скорее бы Мария пришла, они бы вдвоем что-нибудь придумали. Она много раз говорила ему, как раненных воробьев выхаживала, как кошек лечила. А еще она говорила, что когда вырастет, то обязательно певицей станет. И самой первой арфисткой во всем крае. Они обязательно будут вместе. Только, что-то ее долго нет. А тут еще, дождик начинается. Такой мелкий, что он его сначала и не заметил. Они бы в вместе обязательно придумали, как помочь этой старушке. И еще она говорила, что не может отказать, если ее просят о помощи. Они обязательно ей помогут. Она такая милая.
А волосы его уже так намокли, что вода текла по вискам и по лицу. Тюльпаны сиротливо склонились, а дождик все шел и шел, струйками стекал по лицу и за шиворот. Капюшон поднять он забыл. И стоял он на центральном мосту, как одинокий часовой с тюльпанами, опустившими свои головки вниз.
А Мария Драган в это время торопилась на свое первое свидание с Андреем Ванца. Как всегда, все влюбленные в Бориславе встречаются на центральном мосту. На ней одета яркая сиреневая, вязаная кофточка и юбочка из нейлона розового, с белой подкладкой. И, похожа, она стала, в свои пятнадцать лет, на летнюю бабочку, порхающую и искрящуюся под апрельским солнцем…
Сначала она пошла по главной дороге через двор Николая Присташа, затем, вернулась обратно, решив сократить дорогу через двор Ванцы. Тропинка узкая и на тропинке лужи, она, поэтому смотрела только вниз, чтоб не испачкать новые парусиновые туфли. А когда подняла глаза - обомлела. Перед ней стоит козел Гоша. Эта сумасшедшая Ярославна Ванца забыла его закрыть в сарае. У него и так, была репутация главного драчуна на улице Майская.
- Иди. Что уставился? Дай пройти.
Гоша внимательно изучает это очаровательное существо, гуляющее по его Гошиной территории. Он повернул голову вправо, влево, и вдруг ему стало так весело, что он встал на задние ноги и приготовился боднуть Марию.
- Драчун. Дурак. Видишь, я на свидание иду. Вот скажу твоей Ярославне.
Услышав имя Ярославны, он стушевался и повернул с дороги во двор. Анна Мария постояла еще три минутки, прислушалась вначале к его шагам, потом к своему сердцебиению и повернулась обратно через двор Николая Присташа. Гоша стоит в дворике Присташа, и испытующе смотрит на Марию и ухмыляется. Ждет когда та подойдет поближе.
- Что за искушение такое? - подумала она, и взяла распятие в руки, всегда висевшее на ее шее. Начала читать молитву. Но Гоша не уходил.
Наверно мне знак, чтоб я не ходила на свидание с этим протестантом,- подумала она и вернулась домой.
Первое свидание не состоялось. Но она этого так не оставит. Решила пойти пожаловаться Ярославне.
У деревянной калитки Анна через забор разговаривает с Ярославной и не видит подходящего сзади Андрея. Он, как будто, крадучись, ступал неслышно, чтоб явиться внезапно.
- Что он себе позволяет? Я, как привязанная, никуда выйти не могу. Он везде меня преследует. Я, что ему пугало огородное? Козел неотесанный.
Кровь прихлынула к щекам Андрея.
- Это она меня козлом обозвала?- мелькнула мысль. Ему хотелось сейчас подойти к Анне и отхлестать по губам за такое оскорбление. Вместо этого развернулся и побежал к реке, по дороге, сбивая столбы и деревья. Анна услышала топот лошадиных ног и оглянулась. Лошадей не было, только удаляющийся силуэт Андрея. – Неужели его Гошка так испугал? Но ведь он же, в загородке. А куда это он бежит? Как будто на пожар.
- Матерь божья! Да, ведь он от меня убегает, - перекрестила лоб и побежала за ним .
- Андрей! Андрей! – Погоди! Да вернись же ты!
У реки остановилась. Поняла. Не догнать ей Эндрю.
- Что же это я наделала своим языком болтливым? Теперь он никогда ко мне не подойдет. Милый Андрей! Как мне сказать тебе, что волны любви заливают меня. Вулкан клокочет в груди моей! Как я теперь тебе откроюсь? Теперь ты меня презираешь. Заламывая руки, вернулась домой, взяла арфу, и, перебирая струны, начала напевать новую мелодию, льющуюся прямо из разбитого сердца. Мелодия любви и рыданье арфы слились в лирическую рапсодию ля минор.
Тих и красив был тот вечер, Сумрачно было кругом,
Нежно природа прощалась, С этой вечерней зарей
Там высоко над обрывом, Кто-то на арфе играл,
Кто-то, стоя на коленях Душу свою изливал.
Лились, чарующи звуки, Вышла на небе луна,
Девушка в лунном сияньи, Там над обрывом видна.
Вдруг оборвалися струны, Стихло все сразу кругом,
Слышны лишь были рыданья, В сумрачном мраке ночном.
Боже, о Боже! Прости мне! Грешной прости мне грехи
Слезы мои раскаяния, Сам Ты с очей мне отри…

Это было первое сильно уязвленное самолюбие Андрея Ванцы. Не ожидал он такой обиды от Драган. Кровная вражда рода Ванца с родом Драган усиливалась и накалялась с каждой секундой. Теперь он начал вспоминать все. Рассказы отца о высокомерии Драганов, пересуды родни о Драганской жестокости. Недаром, Драган в переводе означает дракон. Вспомнил, что она руку одернула, когда он помогал ей из речки на мостик выйти, ее холодный колючий взгляд при прощании.
- Никогда! Слышишь!? Никогда не протяну тебе руки. И даже не посмотрю в твою сторону.- И оглянулся. Не слышит ли его кто-нибудь? Нет. У реки он один.
- А чего это она, с нашей Яросей беседует? Да еще обо мне скверну наговаривает. Пойду к ней скажу, чтоб ноги этой Драконьи на нашем подворье не было, - приказал он себе и пошел во двор.
- Андрей! На тебе лица нет.- Встретила его словами Ярославна. – У тебя жар? Дотронулась рукой к его лбу.
- Рося! Рося! Ты зачем с ней разговариваешь? Стоишь рядом? Она язычница. И весь Драганский род. Как ты можешь? Она поганит нашу землю. Ее дед был предателем христиан. Она на стригию из омута похожа. Ты посмотри, какие у нее темные колючие глаза…
Ярославна смолкла. Руки безвольно опустились по бедрам и исхудалому телу. Глаза закатились вверх, губы и щеки задергались. Андрей знал. Это приступ. Или эпилепсия сейчас начнется, или пророчество. Он взял ее обмякшее исхудалое тело и подвел к пню у сарая. Она присела. Щека перестала дергаться и она пророчествовала.
- Вижу! Вижу! Идут они вдвоем по обрыву и по краю пропасти. Идете вы, взявшись за руки. Внизу ад, и Вельзевул наступает вам на пяту, но не может вас достать. Вы высоко. Над радугой парите вы, как ангелы. Она впереди, а ты за ней. О! И еще идут. Один, два, три, сколько же их? Шесть. Шесть деток идут за вами. Ох, горе, вам горе. Страдания и слезы вас ждут. Разлука и смерть. Искушение и наказание. Ты и Мария… Ярославна притихла, закрыла глаза.
- Я и Мария? , - переспросил Андрей.
- Ты и она, - уже отдышавшись, спокойно сказала Ярославна.
- Какая Мария?
- Та девушка, которая недавно здесь со мной разговаривала.
- Какая девушка?
- Черноокая, статная, волосы, как смоль, певунья, арфистка, святая мадонна.
- Да, она ж меня подманула, подвела. Козлом назвала.
- Гоша, Гоша! Иди сюда! - Гоша услышал зов хозяйки и стал в бойцовскую позу на задние лапы. – Это она его называла.
- Как его?
- Так, так…
- А при чем здесь? ...
- Ох, и глупенький ты. Хоть и радиомастер, и на мотоцикле ездишь. Любит она тебя. Любит.
- Но как же?
- Любит и все.
- Но при чем здесь козлик?
- Иди. Успокойся. И найди ее.
- Ни за что.
- Тогда она сама тебя найдет.
- Я ей руки не подам.
- Я видела тебя и ее над обрывом. И ваши дети, и внуки с вами.
Андрей не всегда верил пророчествам Ярославны, сестры своей. Но, как ему сейчас хотелось верить, что не его Анна Мария назвала козлом, а этого Гошку.
- Иди. Иди.
- И пойду!
- Да не тебе я говорю, а Гоше. Цоб, цабе.!
*******
- Но ведь до вашего первого свидания, были, же какие то точки соприкосновения , – вопрошали внучки 15 и 16 лет. Ведь в этом возрасте, хочется из уст старших узнать, как можно больше мельчайших подробностей движений души, вздохов и ахов. Страшных и интересных историй о днях далекой молодости дедушки и бабушки.
- Хорошо внученьки. Я расскажу Вам, как Анна Мария спасла меня от смерти. Только она и сама не знала об этом. Я ей потом рассказал об этом эпизоде своей жизни, когда у нас родилась первая Настя.
Слушайте историю моего чудесного спасения Анной Марией – вашей бабушкой.

АНДРЕЙ ВАНЦА В ТУННЕЛЕ.

Андрей шел последним , в длинной колонне сверстников, как самый младший. Впереди всех Наум – самый старший десятиклассник, за ним – Земба старший, девятиклассник и сверстники - Бойко, Чех, Мадьяр. Затем восьмиклассники – Земба младший, Гураль, Никель и Макар из второго класса интерната. Замыкал колону Андрей Ванца, шести лет от роду. Туннель манил к себе таинственными приключениями и будоражил воображение мальчишек. Они спорили до хрипоты и до драки, что, если идти пол - дня по туннелю, то можно перейти польскую границу. А там уже, гуляй, детвора.… И вкусные кисели, и волшебные самописки, которые не надо в чернильницу макать, они сами пишут. Только вот эти запахи фекалий не давали возможности идти вглубь очень далеко.
Дальше всех ходил Наум с факелом в руке. Он дошел до первого поворота с люком и поднялся по ржавым ступенькам к люку, но не смог его поднять. Он уверял, что люк у воинской части. Это еще больше воспаляло воображение мальчишек. Фонарика ни у кого не было. Это целое состояние быть владельцем фонарика. Лампочка от фонарика была у Зембы старшего, и он хотел приладить ее к квадратной батарейке. Но ничего не получилось.
Было время выгона скотины. Коровы паслись вдоль высокого забора техснаба, а компания пастухов, обсуждала, кто пойдет за соляркой за спичками за тряпкой и за палкой. Кто будет сторожить коллективное стадо.
- Так, ты Ванца остаешься коров пасти, - скомандовал Наум.
- И козла с козами, - язвительно передразнивая Ярославну, кривлялся Земба старший.
- И я с вами…
Он проваливался в туннель и шел бесконечно долго.… Терял сознание, и опять летел по спирали в туннель…. Ноги становились стопудовыми и не двигались. Он задыхался от зловония и спиралью летел в бездонный туннель…
Мальчишеская компания углубилась в туннель местной Бориславской канализации со стороны техснаба на целый километр. В голове витали радужные картинки, как их будут встречать поляки с цветами и музыкой, как героев, преодолевших кордон и границу. Наум шел впереди как вожак стаи и нес над головой зажженный факел.
- Вот вырасту, и у меня будет такой факел. И я вас всех поведу к польской границе, -подумал Ванца.
Они прошли уже второй поворот и третий люк. Так далеко еще никто не заходил. Над головой все время раздавались удары по люку проезжавших машин. Пламя факела постепенно догорало. Надо было подлить солярку. Солярка была у Никеля. Пока по цепочке передавали флакончик, факел погас.
В кромешной тьме услышали голос Андрея.
- Я боюсь, хочу к маме.
- Так этот пастух коз за нами увязался. Он должен коз пасти.
- И козла…
Больше он ничего не помнит. Наум, когда чиркнул спичкой – раздался взрыв газа. Наум оказался в эпицентре взрыва и пострадал больше всех - обгорели лицо, руки, волосы, шея, грудь. Земба старший , чуть поменьше - только лицо и руки. У Бойко и Чеха, только щеки. Гураль Никель и Макар – пятиклассники были оглушены взрывом и попадали лицом в пахучую жидкость, что спасло их от ожогов.
Теперь Ванца должен всех выводить. Туннель ведь узкий, Ванца шел в полный рост, а остальные, согнувшись в поясе. Наум чуть ли не на четвереньках шел …
- Он шел целую вечность в кромешной тьме…
- Явлю ему спасение Свое…
На льва и василиска наступишь ногою своею, и не приключится тебе зла.…Избавлю его и явлю ему спасение свое…
Туннель спиралью уводил его в преисподнюю. Он летел с огромной скоростью и проваливался в бездонный туннель…
- Ну, чего ты там? Ой, болит, ой печет…
- А- А - у-а-у-а! – стонали старшие от боли.
А самый младший Андрей Ванца выводил их из темной туннели, охваченный ужасом, и его ноги увязли в жиже и отказывались идти. Кажется, они заблудились. Было два ответвления, а тут, откуда-то, еще и третье ответвление трубы.
- Ну что ты Ванца? Иди.
- Куда идти? Здесь направо налево и прямо. Куда?
- Иди прямо.
- А если это опять в газовую камеру?
- Нет. Иди прямо…
… Вот она поет и играет на арфе. Милая черноокая арфистка Анна Мария Драган. Котик мой - Анна Мария. Это она идет впереди и ведет Андрея за руку.… Нет, я ее не вижу. Голосом арфы и своим пением она показывает тебе дорогу из туннеля тьмы и ужаса. Иди Ванца, не останавливайся. Вот скоро ты уже увидишь свет. И там Анна Мария котик Драган. Еще немного. Иди Ванца, иди. Он не видит ее, только слышит, как она поет Ave Maria.
Вдруг блеснул впереди свет, и свежий ветерок дунул в лицо. Вот он свет. Вот мы спасены.
* * *

- Ave Maria. Анна Мария - котик Драган. Ты меня спасла…
- Он опять бредит. Не приходит в сознание третьи сутки, и несколько раз повторяет Анна Мария котик Драган. Кто она ему? Вы ее знаете? – спросил врач у пресвитера Владимира Борсука.
- Отца у него нет, не вернулся с войны. Мать старенькая, один брат живет в Польше в Раздолье, сестра Сара с детьми приходила сюда, сумасшедшей Ярославне мы ничего не говорили. У нее свое горе. В паводок у нее утонуло двое детей Петрик и Яринка. А сестра Анна Борык с мужем Стефаном приходят каждый день к нему. Он ведь самый младший в их роду. А Драган Мария? Это скорее его возлюбленная. Но она в Варшаве учится.
- А как бы ей дать знать?
- Она католичка, а он член нашей баптистской церкви. Вряд ли, у них было свидание. По крайней мере, вместе их никто не видел. Он учился в Львовском техникуме связи. Постой, постой. Вот где они могли встречаться. Во Львове. Там их никто не знает, город большой и они точно там учились больше года. Она заканчивала музучилище, а он в техникуме связи поступил.
- Может сообщить ей, - опять настаивал врач.
- Скорее всего, у нее нет интереса к его скромной особе. Она из знатного рода Драган, приданное за ней числится, она заняла первое место на конкурсе вокалисток в Киеве. На том конкурсе были приглашенные из правительства. Она пела Аве Мария на итальянском языке, и покорила конкурсную комиссию своим ангельским голосом и игрой на арфе. Ей дали гранд на бесплатную учебу, либо в Варшаве, либо в Киеве. Она выбрала Варшаву. Об этом конкурсе все газеты писали.
- Да я читал. Так вы напишете ей? Речь идет о его жизни и здоровье.
- Да. Напишу. Но адрес я ее не знаю. Я знаю ее духовника – Богдана Мицкевича. Он разыщет ее. В католической церкви очень жесткая церковная иерархия. И там все друг друга знают. Он найдет ее. Будьте спокойны. Она скоро приедет.
- Как? Он поправится?
- Вашими молитвами. Поправится. Нога и рука заживут. А вот голова. Это очень опасно. Могут быть последствия.
- А как все случилось? - Спросил врач.
- Он только поменял свою старую Яву на новый мотоцикл Панония. И еще не успел к нему привыкнуть. Он же ездит по горам по вызову: где радиолиния оборвется, где приемник починить, кому телефон, кому что. Мартовское солнце снег растопило, а утром то еще заморозки. На Мражнице на повороте утром, на льду и крутануло его.… Какой мастер был.
- Почему был? - перебил пресвитера врач. Он и есть отличный мастер. На нашем корпусе хирургии он поставил мачту с антенной и наладил радиосвязь с Дрогобычем и станцией скорой помощи. Не то, что раньше. Пока телефонистка причешется, с подругами поболтает.… А так, прямая связь…

Андрей выбрался из туннеля, и осматривает свои руки, смотрит на несчастных старшеклассников. Больше всех пострадал Наум. Ну, и достанется ему от мамаши. И остальным достанется. Проходящие по тропинке прохожие, когда услышали взрыв, испугались. Но, увидев бесхозное стадо коров, сразу обо всем догадались. Уже приехала повозка от деда Макара и загружала раненных детей до скорой помощи. Уже причитали мамаши и заламывали руки, с рыданиями и отцовскими разборками. Он выбрался из туннеля и открыл глаза....

- Что со мной?
- Не волнуйся. Мотоцикл тебя покалечил. Но жить ты будешь
- А что с моим лицом? Дайте мне зеркало…
Он посмотрел на себя и разволновался. Все лицо и голова забинтованы. Опять потерял сознание, но ненадолго. Молодой и крепкий организм начал выздоравливать. Раны заживали, бинтов на голове становилось все меньше и меньше. Вскоре он мог уже себя сам разглядывать в зеркале. Чуб черный, усы черные, бровь густая и сильно густая щетина на бороде. После болезни первый раз побрился, и свежее лицо подняло его окрепший дух. В лице появилось новое выражение мужества со шрамом на макушке.
Хоть он и считался членом церкви баптистов, но с их методами ведения финансово-хозяйственной церковной деятельности, он никак не мог смириться. Братский совет ЕХБ постоянно проводил собрания евангелизации на стадионах и в домах культуры. И вновь обращенных, еще не окрепших язычников ставили на церковные должности. А их в церкви было сотни. Благовестник, евангелист, волонтер, дежурный. Помощник регента, дьякон, дьяконица. Секретарь кассы, начальник школы и т. д. И, Андрей, всячески сопротивлялся, когда на него взваливали очередную должность. Он просто ходил в молитвенный дом, пел псалмы, причащался и больше ничего не желал. Так как его научил его отец Иван Васильевич Ванца. Узник лагеря Талергоф, принявший протестантскую веру от проповедников Армии Спасения из Англии. Андрею пытались навязать должность церковного связиста, но они сами признали всю нелепость и глупость такой должности. Ведь телефона не было, ни у пресвитера, ни у кого из членов церкви.
Только у Беспалова Никифора Акимовича – регента церковного хора. И то, он редко им пользовался. Ему он остался от работы директором музыкальной школы. Но после его покаяния и крещения в пруду, когда он стал баптистом, то телефон у него почему-то власти не отобрали. Вскоре на Андрея махнули рукой и не приставали, с присвоением ему должности.
- Ванца. А когда ты собрал свой первый приемник, спросил его товарищ по палате седовласый старик с переломанной ключицей.
- У нас на базе техснаба, свалка была. И главный узел вторсырья черного метала. Однажды там выбросили из местного телеграфа и воинской части целый грузовик поломанных скелетов радиоточек, динамиков, проводов, радиоламп. Мне было девять лет. Не знаю, как я дотащил эту кучу до дома. По-моему кто-то мне помог.
Вот, я сидел с этими проводами, и скручивал их. Cиний - к синему, красный к красному, черный к черному. Радиолампы подбирал по количеству ножек. Три дня мучился. И на четвертый день оно заработало. Правда, только две станции работало: Москва и Варшава. Вся родня сбежалась, и даже соседи. Не верили, что это я сам собрал. Но мама сказала:
- Он еще не такое сделает, дайте ему только волю.
Только громкость не регулировалась, и оно орало на всю улицу. Чаще мы слушали Варшаву, а не Москву. Польский язык роднее и ближе. Да и католические литургии по воскресеньям все охотней слушали, чем московских брехачей про план сбора кукурузы. На нашей Чумацкой улице и соседней Майской приемники были у пана Пеляка – католика. Фифмана еврея, Левчака – православного, Присташа пятидесятника и Петра Конарского – коммуниста и бандеровца. В воскресенье все они, выставляли свои приемники на подоконники, включали их на полную громкость и все окрестные сады и огороды были залиты католической мессой, еврейским речитативом, православными службами, протестантскими гимнами и коммунистическим интернационалом. Больше всех свирепствовал Конарский. У него же партбилет. Это как индульгенция на сотворение беззакония и вседозволенности. Распоясанности, граничащей с императорскими амбициями. Он как- то вызвал даже наряд милиции, чтоб запретить слушать приемники с любимой волной. Длилось это, как по расписанию с 10 утра до часа дня, начиная с апреля по июнь. Когда огороды были ухожены и посажены, потом, как- то, все затихало.
- Это все правильно, - отозвался лежащий старик с ключицей. – У нас в деревне Крапивник на Сходнице, перед войной первый раз привезли радио. Ну, такой огромный, баняк, как кастрюля для огурцов. И привинтили на телеграфный столб возле сельмага. Знаешь?
- Ну, знаю. Громкоговоритель акустический называется. Ну и что?
- А то, что когда его вешали, не посмотрели , что он для агитации на фронте , и громкость у него не регулируется. Оно как заорало, даже куры и коровы взбесились, и люди оглохли. За пять километров было слышно. Все зверье из леса разбежалось.
- А телевизор, пан Ванца видели?
- Андрею нравилось, когда его называют пан Ванца.
- Нет. У нас в армии были осциллографы, экраны круглые и прямые. А когда я уже собирался в демобилизацию, как раз нам привезли в часть один комбайн с экраном телевизора. Но я их еще не чинил.
- А в Бориславе есть у кого-нибудь телевизор?
- Да. Есть. У этого главного кэгэбешника Баркалова и у Бойко- главного бандеровца. Только он притаился и перекрасился под коммуниста.
- А кто их чинит?
- Никто. Они их не смотрят. Во Львове еще не поставили антенну
- А когда поставят?
- Говорят к лету.
- А что там люди ходят в телевизоре?
- Да. Да. Завтра расскажу,- махнул рукой Андрей на деда с ключицей и задремал.
Выздоровление шло семимильными шагами, но все же, вечера в больнице длинные и, как-то дед опять к нему пристал, чтоб рассказал про телевизор. И, Андрей никак не мог ему объяснить, как в телевизоре ходят люди. Наконец он вспомнил случай из своей службы в роте связи и, улучив момент, рассказал деду про привидения или про воображение и уменьшение изображения. И еще о радиотелеметрических волнах и сигналах принимаемых через приемник посредством антенны.

РАССКАЗ Андрея Ванца НА БОЛЬНИЧНОЙ КОЙКЕ О ПРИВИДЕНИЯХ.

В те времена, о которых пойдет речь, я служил в качестве старшины роты в полку связи. С тех пор прошло больше трех лет, и я давно уже не помню мелких подробностей, но случай, однажды произошедший с одним из моих солдат, всегда заставляет меня задуматься о вечно волнующих меня вопросах что такое душа и что такое покаяние. Но если заходит спор о проблемах интересующих меня, то стараюсь всегда, снова и снова преподнести собеседнику тот случай, каждый раз приукрашивая его и дополняя всякими мелочами, от которых мой рассказ слушается еще внимательнее и с большим интересом.
Так вот, речь пойдет о том времени, когда все вооруженные силы нашей страны только разгрузились от напряжения второй мировой войны. Наш полк стоял у самой Венгерской границы, в резерве, в ожидании особого распоряжения. На одном из двухсот километровом марше, который совершал один из батальонов нашего полка, в дороге поломалось три машины: передвижная ремонтная мастерская и два бронетранспортера.
Командир колонны приказал мне, остаться старшим с этими машинами для обеспечения радиосвязи, пока приедет тягач или ремонтная машина с запчастями. Нас осталось пятеро: три водителя, связист и я.
Как старший, я отдал распоряжение: сделать в первую очередь жилье. Помню, мы расположились на опушке леса. Первой задачей, после постройки жилья, было найти воду. Мы разошлись в разные стороны.
Я прошел через кустарник и очутился в небольшом овраге, склон которого напоминал мне чем-то мой родной лес, в котором я знал каждый поворот, каждое деревце. Вскарабкавшись по крутому склону, мне пришлось еще пройти с пригорка вниз, где колосился ячмень. Солнце вышло с зенита и духота, накопившаяся в воздухе, сильнее ощущалась от знойного испарения колосьев. Этот своеобразный, с ароматом гороха, привкус, ощущался в горле и почти моментально иссушал губы. Осмотревшись по сторонам в поисках живительной влаги, я безнадежно поплелся к машинам.
Когда я вернулся, то увидел, что ребята уже разделись до пояса, моются в воде из ведра. Оказалось, что лес этот не глубок и за ним протекает ручеек, а чуть дольше и деревня какая-то начинается. До меня лишь теперь донесся лай собак. Двое из солдат, по моему указанию, отправились в деревню. Один из первой роты, другой из моей роты – Заур Харбиев, азербайджанец. Часов в 11 они вернулись, неся фрукты и овощи.
- Народ здесь гостеприимный, - сказал Заур, выкладывая свои припасы на плащ-палатку.
- Расспрашивают обо всем и до разговора, охотливые.
- А тот, у которого мы яблоки брали, - подхватил другой, - не отпустил, пока не упросил зайти в дом. Говорит, в их краях солдаты – это редкость. Разве кто из односельчан демобилизуется, да и то только в парадной форме покажется. Приглашал дед еще. Говорил, что завтра придет сюда коров пасти.
Мы полакомились фруктами и улеглись в палатке на брезент, под которым были хвойные ветки, издающие сладковато-кислый запах, наполнивший все пространство. Ничто так благотворно не влияет на организм и так не снимает усталость, как отдых под открытым небом, да еще на хвойной подстилке. И ничто так не располагает к задушевной беседе, как стрекотание кузнечиков и приветливое подмигивание звезд, виднеющихся через отверстие входной двери.
Мы, почему-то вдруг, заговорили о приведениях, о ведьмах, о русалках и домовых, и о многом другом, что так живо завораживает воображение каждого человека. Особенно, в этих рассказах, преуспел Сережка из Умани. Он так умело рассказывал и с такой точностью передавал свои сельские воспоминания, где жил у деда, что нереальное в его устах становилось реальным. И более того, каждому из нас уже мерещилось то свиное рыло, то чьи-то большие глаза, то какой-то шорох подозрительный.
- А чихать я на это все хотел, - сказал уралец, помню, его Володькой звали, фамилию не помню. – Это все выдумки и человеческое воображение. – Он начал подтрунивать над Сережкой, а потом и над всеми нами, за то, что мы ему так быстро поверили.
-Слушай Володька! – наступал Сережка на него. А если бы тебе, вдруг, предстало приведение, что бы ты делал?
- Я бы… предложил ему исчезнуть, а если бы оно не послушалось тогда, тогда я бы … - он хотел сказать, что бы он сделал, но Сережа его перебил.
- Тише! Тише! Слышите? – все затаили дыхание. Где-то был слышен плач ребенка.
Сначала отдаленный и глухой, но потом, как будто приближаясь, он имел почти отчаянное дребезжание стона умирающего или сильно страдающего ребенка. Я отчетливо слышал биение своего сердца у самого виска. Ничего подобного я в своей жизни не видел Потом вдруг стало тихо. А беззаботные кузнечики стрекотали в свое удовольствие на разные тона, в разных концах леса и даже у самой палатки.
После минуты молчания отозвался Володька. – Чего притихли? Филина испугались?
- Разве филин так плачет? – спросил Сергей.
- У нас, на Урале, иногда такой плач подымут, что первый рез ночью в лесу с ума сойти можно.
- Да ведь это настоящий плач, - не сдавался Сергей.
- Что-то не похоже на птичий голос,- отозвался связист Закацюра.
Володька снова стал подтрунивать над нашей боязливостью и начал доказывать, что часто у человека бывают зрительные и слуховые галлюцинации. Он еще продолжал, но крик раздался у самой палатки и заставил его замолчать. От неожиданности я встрепенулся и прислушался. Сомнения не было – это не птичий крик. В продолжении пяти минут мы слушали страшный пронзительный плач. Потом Володька вышел и что-то кинул, мы услышали шум крыльев, а чуть позже, где-то очень далеко, снова услышали плач. Мы еще немного поговорили о птицах, о их нравах, особенностях каждого вида и наконец, под этот жуткий плач, заснули, распределив на ночь дежурство у машин.
На следующее утро, едва, мы успели позавтракать, пришел тот старик, к которому заходили ребята. Он присел у нашей палатки, и кто-то из ребят спросил его о ночном филине.
- Это еще пустяки, - говорит дед. - Как-то ко мне приехал зять из города. У меня пасека стоит у леса. Вот мы вечером зашли туда осмотреть пасеку, я возился, а он ушел в лес. Слышу, птица заплакала. Солнце зашло, и сумерки медленно обволакивали лес. Для меня голос этот привычный и я не подумал, что мой Витька от страха заикаться станет. Зову его, не отвечает. Крикнул громче. Тихо. Зашел в лес, кричу, ищу его. Слышу треск сучьев: выходит, глаза огромные, волосы дыбом, подбородок трясется.
- Ба… батя, там ди… ди, ди.., дитя режут.
Ну и потеха над ним была. Два дня разговаривать не мог спокойно.
- Дед, а вы видели привидения, - непринужденно спросил Сергей.
- Видел, но уже давно. Сейчас их все меньше становится. Было это в то время, как я нанялся на постройку панской усадьбы. После работы я любил уходить к речке. Помню, месяц был тоненький, как серп. Я уже собрался, было домой, гляжу из ивы, у самой речки, поднимается что-то бело-зеленое. Пригляделся пристальнее: волосы длинные, так что ни глаз, ни рта не видно. У меня коленки задрожали, и стал я все молитвы подряд читать, какие только знал, а он смотрит на меня и плачет. Не знаю, откуда взялась прыть, так бежал, что не помню, как дома оказался.
- Какое привидение? – возразил Володька, - это туман поднимался с реки, вам что-то привиделось.
- А хохот, откуда? – спросил дед.
- Не хохот, утка пролетела над самым ухом, а вам хохот послышался.
- Ты парень мне зубы не заговаривай, - сказал старец, опершись на посох, - ты верно ни в бога не веруешь, ни в того рогатого? Так?
- А чего в них верить? Я их видел?
- Значит, молод еще. Поживешь – увидишь. Только смотри не оплошай, хоть одну молитву знаешь? Нечистая даже , даже крестного знамения боится.
- Буду я их бояться, - не унимался Володька, - они меня боятся.
- Эх, малый, видать мало каши еще съел. Не будь таким героем, видали мы таких смелых! Впрочем, я хотел убедиться какой ты смельчак. Давай пари?
- Какое пари?
- Заключаем пари, что ты сегодня ночью пойдешь в нашу сельскую церковь. Только не в ту, где службы правят, есть еще другая в конце села.
- А почему бы, не пойти? – самоуверенно ответил Володька.
- Только ты выслушай меня до конца. В этой церкви постоянно кто-то плачет и поет. Как только приходит полночь, такие ужасы там творятся, все обходят церковь десятой дорогой.
- Подумаешь, - перебил его Володька, - филины там гнездятся, вот и ревут.
Старик, не слушая его, продолжал говорить.
- Лет пятьдесят тому назад, там повесилась дочь священника. По- моему его фамилия ФЕЦКОРЕНЕ была. Он хотел выдать ее замуж за какого-то отставного вдовствующего генерала, а она любила молодого парня. Но отец настоял на своем, справили свадьбу. Дом священника был рядом с церковью, он и сейчас там полуразрушенный стоит. В первую же ночь, после свадьбы она и повесилась в церкви. Мать ее не вынесла такого горя и, через недели две умерла. Священник после этого сошел с ума. С того времени и начались эти кошмары. Думали, что филины. Так нет, окна, двери забиты, дырок нет. Нельзя никак птице туда залететь. Уже пятидневный парастас служили, и заупокойные службы совершали, а она как пела, так и поет, как плакала, так и плачет.
Все слушали рассказ деда, открыв рты. И конечно, всех заинтриговало пари и Володькина смелость и скептицизм.
- Ну что, скептик, - наступал Сергей, - пойдешь туда?
- Спрашиваешь? Почему бы и нет?
- Да он и до церкви не дойдет, в обморок упадет, - отозвался связист. – Я, от одного рассказа деда чуть не умер. А то, в самый ад идти. Фу ты, страсти одни. Не ходи, Володька, послушай меня.
Я, как старший и ответственный за своих подчиненных, сразу резко начал отговаривать всех от бессмысленной затеи. Но они и слушать не хотели. А Володька в упрямстве своем хотел доказать, что все это выдумки.
Вскоре, как дед угнал коров, мы занялись хозяйскими делами и решили более благоустроить наше жилище. Накосили травы, веток наломали и застлали пол зеленым ковром. Потом пошли мыть машины, и так время шло. Я думал, что к вечеру ребята забудут про пари, откровенно говоря, опасался я за этого Володьку. Не дай бог, что случится, с меня спрашивать будут. Хотя самому тоже было интересно: кто же там поет, не похоже, чтобы дед врал. Я же протестант, и не верю во все эти приведения.
Едва спустились сумерки и на небе засверкали первые звезды, ребята собрались у палатки и стали снаряжать Володьку в дорогу: кто шутку острую отпустит, кто отговаривает, кто предлагает себя в поводыри. Я тоже предложил, чтобы Сергей шел с ним. Но Сергей наотрез отказался, а Володька и вовсе не хотел слышать о том, чтобы кто-то шел с ним.
- Через час ждите, я вернусь с иконой, и вы увидите, что я прав, - сказал он и отправился в село. Пройдя шагов двадцать, он повернул назад.
- Фонарик забыл взять, - виновато произнес он.
- Считай, Володька, что тебе не повезет, раз ты вернулся, - заметил Сергей. – Это плохая примета.
Июльское небо дышало нагретым за день воздухом. Жидкие облака время от времени закрывали месяц. Мы расположились у костра и вспоминали о гражданской жизни. Интуитивно, каждый из нас, ощущал какой-то суеверный страх за Володьку. Ведь в то время сказы о ведьмах, о домовых довольно часто подтверждались очевидцами. Мы в ожидании поворачивали головы в ту сторону, куда он ушел, прислушивались к ночным звукам, не раздадутся ли шаги. Час прошел не заметно. Со стороны деревни повеяло холодком, и донесся лай собак. Прохладный воздух развеял наши мрачные мысли и раздул костер, который освещал все вокруг желтовато-красным светом. Прошло еще полчаса, Володьки все не было, и мы уже стали беспокоиться. Меня успокаивал, все тот же Сергей.
- Он, наверно, побоялся туда идти и зашел к деду. Дед его первачком напоит, даст какую-нибудь иконку, и он придет героем.
- Нет, он не такой, - отозвался Заур, - я его знаю, уж если что решил, сделает.
Мы еще поболтали о том, о сем, поджидая Володьку. И когда через некоторое время я посмотрел на часы, то ахнул: Володьки не было уже два с лишним часа. Надо идти за ним, - сказал я и, взявши с собой фонарик, мы втроем, Сергей, Заур и я, отправились в село.
Было около двух часов за полночь, в селе уже все спали. Изредка лай собак раздавался во дворах, мимо которых мы проходили. Село закончилось, и мы увидели на пригорке церковь. При лунном свете, на фоне темно-синего неба ее мрачный контур поневоле нагонял страх. Мы остановились и прислушались. Я на всякий случай потрогал штык нож, висевший у меня на поясе. В то время в лесах еще орудовали банды бандеровцев националистов, и я уже опасался, не наскочил ли наш герой на них. Пошли медленней, вглядываясь в темные окна. Луч фонарика выхватил из темноты двери, забитые крест на крест досками.
- Володя, ты здесь?
Ответа не последовало. Где-то под куполом, послышалось завывание ветра, похожее на вой волка.
- Может он в середке, не слышит, - заметил Заур. – Надо бы заглянуть в середину.
Мы пошли в обход церковных бревенчатых стен, поросших мхом.
- Старшина! – крикнул Сергей, указывая рукой. За изгибом стены, под окном, лежал Володька. Я осветил фонариком его лицо. Он был бледен, но признаков насилия или ранения не обнаружил. Мое сердце ныло в предчувствии беды.
Его волосы были взлохмаченные, на лице застыл страх. Пульс еле прощупывался .
- На руки, живо, - скомандовал я. Мы взяли его на руки и отправились к первой, крайней избе. Постучали, нам долго не открывали, наконец, мужской голос отозвался.
- Кого там носит?
- Откройте, человек умирает. Осмотреть надо. Может доктора найти? – со страхом за своего подопечного, начал объяснять я.
Мы внесли его в избу, расстегнули воротник, ремень. А хозяйка, женщина уже не молодая, вышедшая к нам в ночной рубашке, положила Володьке на лоб холодный компресс. Я послал Заура за аптечкой и стал растирать его окоченевшие руки. Минут через десять он открыл глаза. Он посмотрел на присутствующих отсутствующим взглядом, зажмурился, а потом сел, обхватив голову руками.
Я не решался спрашивать его о случившемся с ним приключении, надеясь, что когда ему станет лучше, он сам расскажет. Меня опередила хозяйка и на ее вопрос, что с ним случилось и как он себя чувствует, он стал, немного заикаясь, рассказывать. Из его бессвязных слов, междометий, предлогов и жестов, представилась следующая картина.
Приближаясь к церкви, внутренний голос ему твердил, - “Вернись! Вернись!” Но ноги упрямо вели к двери, которая оказалась забитая досками. Он пошел в обход, в поисках оконного проема, чтобы забраться внутрь и взять икону или лампадку для доказательства, что он был в середине.
Окно было довольно высоко, и чтобы залезть на него, нужно было что-то подставить. Он нашел старую доску и, поставив под угол к бревенчатой стене, взобрался на окно. Сидя на окне, он осмотрел внутренность церкви. Штукатурка почти вся облетела со стен и лежала на полу, в комках глины и песка копошились какие-то паучки. Ветхие арки, поддерживающие свод, грозились вот-вот обрушиться. В дальнем углу видно было что-то похожее на иконостас. Туда он и намеревался пойти, чтобы взять с собой что-нибудь.
Cпускаясь с окна, нога его соскользнула по гнилой стене, и он упал вовнутрь на пол, больно ударив левую ногу ниже колена, при этом еще выронил фонарик. Дрожащими пальцами чиркнул спичкой, но ее затушил сквозняк, гулявший по церкви. Сердце его испуганно билось. Над головой послышались звуки, похожие на взмахи крыльев. Дрожащими пальцами он стал вытаскивать еще спичку, пальцы не слушались. Кое-как поджегши листок бумаги, к счастью оказавшийся в кармане, осветил место вокруг, в поисках фонарика. Увидев сбоку от себя яму с водой, он ахнул – фонарик упал в яму. Новый порыв ветра затушил листок, завыванье ветра, доносившееся сверху, было похоже на завыванье волчицы. Пока он опять доставал спичку из коробки, мозг ощутил неясное волнение, словно на него кто-то смотрел. Затылком, почувствовав чей-то взгляд, оглянулся, и замер от ужаса. В дальнем углу у клироса стояла девушку в белом платье, вокруг шеи была обмотана веревка. Лицо ее было обращено к нему искрящимся мерцаньем. Силуэт ее стал приближаться, с протянутыми вперед руками.
Только теперь он стал замечать в разных углах церкви ожившие комки штукатурки. Обветшалые бревенчатые настилы превратились в живых существ с тысячами глаз, с ужасными лапами, поднимающимися на него.
Тело его распласталась, и прижалось к стене. Девушка слегка приоткрыла губы, и он услышал леденящий душу голос.
- Ты сам ко мне пришел. Помоги мне. Давит.
Она плакала. Остановившись в нескольких шагах от него, она протянула ему конец веревки.
Смотреть в ее глаза не было сил. Не было сил поднять ни руку для крестного знамени, ни закричать. Она сделала еще шаг, и сейчас можно было разглядеть совсем близко ее мертвенно-бледное лицо, полузакрытые глаза. Тело инстинктивно потащило к окну. Она дотронулась до него и сказала:
- Сними веревку с моей шеи. Она меня давит.
И опять протянула ему конец веревки. Снял ли веревку с ее шеи, он не помнит. Только помнит , как она сказала:
- Теперь я не буду плакать, мне стало легко. И стала удаляться.
Откуда взялись силы, чтобы выбраться из церкви через окно, он не мог понять. Но когда нога соскальзывала с подоконника на землю, ему показалось, что ее холодная рука схватила его за волосы, он вскрикнул и потерял сознание…
С тех пор в той церкви неслышно было ни плача, ни песен.
А Володьку, тогда утром мы не узнали – волосы его стали седыми. Он, конечно, пришел в себя, но стал какой-то отрешенный и задумчивый. Больше от него никто не слышал резких суждений о потустороннем мире. А я с тех пор, как слышу крик филина, вспоминаю Володьку и дочь священника, которая плакала в церкви своего отца.
Когда Андрей Ванца закончил свой рассказ о привидениях он еще добавил, что в телевизоре, как и во сне, всякие картинки, как бы, не из жизни, а из потустороннего мира. И привидения чаще всего это воспаленное воображение и фантазии с галлюцинациями.
- А пан Ванца видел привидение? – спросил сосед по палате.
- Это было не привидение. Это был самый настоящий Ангел- спаситель. Когда я падал, в беспамятстве с мотоцикла, я увидел настоящего ангела с крыльями. Как будто он поддержал меня во время падения. И еще он поднял меня на своих крыльях в небо и оттуда я смотрел на свое тело, лежащее на больничной койке. Затем он бережно опустил меня в палату.
- Это понимаете - новые неведомые нам волны. Их нельзя увидеть и пощупать. Я хоть и верующий, но науку не отрицаю и пользуюсь достижениями техники.
Но эти воспоминания позади. Он уже выписался из больницы и через три недели после выписки спешил на центральный городской мост, где обычно собирались пополудни старожилы посудачить о власти, пересказать свежие новости из округи, и, в очередной раз, пожаловаться друг другу на свою тяжкую долю.
* * *
За столом юбиляров празднующих свою золотую свадьбу догорали огарки свечей. Декабрьский паводок размыл не только дороги, но и прочные ЛЭП, с их железобетонными опорами. Весь Борислав был во мраке. Только кое-где виднелись отблески свечей в одиноких окнах. И восходящая луна, все ярче и ярче освещала склоны Карпат. А из млечного пути исходило ярко-золотистое зарево, освещающее все склоны Парашки и Городища. Горящие факелы нефтеперегонного и ацетиленового завода добавляли в предрассветную мглу свой отблеск. Напольные деревянные часы пробили полночь, внуки и внучки заснули, но молодежь и взрослые хотели слушать продолжение истории.
- С Рождеством вас дорогие мои.
- Славьте Господа.
- Слава! Слава!.
Все поздравляли друг друга с Рождеством Христовым.
И, после рассказа Андрея Ванца, продолжила рассказ его жена Мария Ванца.
Начала она свой рассказ с бриллиантового ожерелья, лежащего на столе.

- История этого ожерелья таинственная и загадочная. Дело в том, что оно стало пророческим не сразу. С ним что-то произошло. Какие-то изменения в структурной решетке и молекулярные изменения. От этих камней появилось странное магическое свечение. В каком году их создавали ювелирные мастера, никто уже и не вспомнит. Мне его вручил мой духовник в день моего первого причастия и ивхористии.
- Сейчас я точно знаю, что эти четки пророческие. На них остался двадцать один камешек. А было двадцать четыре.
Первая пророчица - Юзя Угорская предсказала Марии Терезии, что ее дочь Марию Антуанетту обезглавит революционная Франция. Потом будет опутана земля железной паутиной \ электрические провода \, что будут летать железные птицы \ самолеты \ , и будут разговаривать в ладошку, не видя друг друга за сотни километров \ мобильная связь \ . И упадет первый камень с ожерелья карпатского. В ожерелье осталось двадцать один камень.
- А второй камень, от какого сбывшегося пророчества выпал? - спросили взволнованные слушатели.
- Вторая пророчица из Карпатской Руси в Телергофе, предсказала, что будет мор, пришедший с Испании, и погубит тьму народа, а затем восстанет царство на царство, и народ на народ и, через тридцать пять лет, прольется река крови, и брат убьет брата, и отец сына…
- Бабушка. Но ведь все это в Апокалипсисе, Иоанн Богослов описывает.
- Да. Он пишет. И мы видим, что все сбывается. И Спаситель нас учил, как отличить признаки последних дней. И все мы это много раз читали, и слушали в проповедях. Но мы сейчас говорим о событиях недавних. Так вот. Испанка погубила двенадцать миллионов жизней по всему миру совсем недавно в начале века. Всего-навсего, вирус гриппа под названием испанка. Первая мировая война унесла жизни около шести миллионов человек. Вторая мировая война через тридцать пять лет, унесла жизни еще двадцати двух миллионов человек. И выпал еще один камешек.
- Но здесь же не 22 камешка. А двадцать один. Какое третье пророчество было? И кто будет пророчествовать на остальные камни? Ведь это распространяется на всю историю цивилизации.
- Анна Мария оглядела всю родню. Как она их всех любила. И первый раз все собрались вместе после стольких лет разлуки. Приехали даже двоюродные племянники. Приехал старший сын Стефан с супругой из Польши. Пришла Настя с Николаем и пятью богатырями, и с дочкой Марией. Благо в соседнем доме живут. И Николай пришел с Катериной и детьми Надей, Галей, и Володей. Тоже в соседнем доме живут. И Ольга с мужем и с пятью детьми. Роза умерла, но дети ее здесь: Александр, Надежда, Андрей. И Надя, самая младшая дочь здесь, но без мужа и с двумя сыновьями Игорем и Юрой.
- Почему раньше мы от тебя не слышали об этом ожерелье. Почему ты от нас, его прятала и не рассказывала об их чудодейственных свойствах? – спросила самая младшая Надя.
- После того как мы с твоим папой обвенчались, нам было не до камней. Надо было детей растить, воспитывать, давать им образование. И ты же знаешь папу. Он ко всему скептически относится. И считает все греховным. То, что не вписывается в учение Христа – это все ересь и от лукавого.
- Дедушка. Пусть бабушка расскажет об этих камнях. Ну, пожалуйста, - взмолились внуки и внучки.
- Хорошо. Я ей позволю. Только, если вы не будете ее перебивать, и не уснете от скуки.
- Нет. Не уснем. Обещаем.
- Ну, тогда слушайте историю этих камней.

КАРПАТСКАЯ НОВЕЛЛА О БРИЛЛИАНТОВОМ ОЖЕРЕЛЬЕ
АВСТРИЙСКОЙ КОРОЛЕВЫ МАРИИ ТЕРЕЗИИ

Новость о смерти короля Карла UI и восшествии на престол его дочери Марии Терезии дошла до карпатской глуши лишь спустя три месяца, когда магистрат Дрогобыча велел всем молодым парням собираться на войну. Семилетняя война разорила императорскую казну, обескровила Подкарпатскую Русь, Верховины и Гуцульское нагорье, откуда набирали новых рекрутов и ставили под штыки. В войска требовалось все больше и больше жовнеров, воевавших за корону Габсбургов. Молодые, крепкие парни прятались в лесах, не желая быть "пушечным мясом" для Прусского короля Фридриха II. Марию Терезию поддерживали лишь Россия, Англия и Нидерланды. В год восшествия на престол Терезии, Пруссия отвоевала у нее Силезию - важный стратегический пункт, а также Гольштинию - древнее родовое поместье покойного короля Карла UI, где осталась многочисленная ее родня. Трон Терезии зашатался. Она даже намеревалась обратиться за помощью к туркам, но памятую завет своего отца "не вступать в союз с иноверцами" отказалась от их помощи. Тем более, что в народе еще памятны были дни длительной осады Вены турками - османами.
Еще оставались в живых старые деды, помнившие свист их стрел, топот и ржание коней, тучей кривых саблей застилавшей землю Австрийскую. Они бы не позволили "супостатам поганить их землю". Российская императрица Екатерина и ее сын Петр поддерживали Пруссаков. Только ее кузина жена Петра III еще подавала слабые надежды на восстановление мира. Династические претензии Марии Терезии были признаны только подписанием Аахенского Договора. И только тогда она занялась государственным устройством своего королевства.
Новая королева Австрийская была красивой и статной дамой королевского рода. Захудалое и увядающее королевство можно было поддержать только выгодным замужеством своих дочерей. Во все европейские державы были разосланы депеши через послов искать удобных и политически выгодных принцев. Терезия составляла стратегические планы расширения и укрепления владычества Габсбургской короны. Во всех делах ей помогал граф Уленфельд, и он остался верен ей в делах управления государством. Подыскивал выгодные партии ее дочерям. Уже были пристроены четыре из восьми ее дочерей. Но шла одновременно изнурительная затяжная война с Пруссией. В боях с Пруссией отличился бравый генерал -командир всех драгунских войск королевства Австрийского. В войсках его так и называли "генерал Драгун". В боях под Кунфсдорфом генерал Драгун добыл богатые трофеи прусские: стяги и штандарты короля Фридриха, золото и бриллианты. Бриллиантовое ожерелье весом в сорок восемь карат он подарил своей императрице, все остальное он отдал казначею ее величества графу Шенборну. Граненые алмазы, тогда были редкостью. Во всей Европе насчитывалось не больше десяти огранщиков-бриллиантщиков. Царские скипетры и короны украшали чаще янтарь, жемчуг, золото. Огранка бриллиантов стала возможна только с достижениями и изобретениями техники и науки. Мастеров по огранке в Европе было мало. Фацетная огранка была высоким ювелирным искусством. А по нынешним меркам фасет- это огранка только с одной стороны алмаза. Цена фасета – как цена обработанного янтаря.
По тогдашним меркам это бриллиантовое ожерелье, оправленное в серебро, оценивалось как стоимость двух лошадей с каретой.
Мария Терезия, приблизила ко двору генерала Драгуна. Он был образованный, блистательный офицер, хоть и рубака. Никто тогда и не думал о чудодейственных свойствах камней. Жизнь даже во дворце была тяжелой. Водопровод отсутствовал, электричества не было. Жуткая антисанитария, запахи горящих свечей и тучи насекомые в домах. С ними не умели бороться. К ним просто привыкали как к домашним животным.
Папский престол и Римская курия теряла свое влияние на ход событий мировой истории. Тем более в церкви нарастало сильное недовольство застарелой болезнью - схизмой. Схизматики - самозванцы: архиепископы, лже-папы, лже-короли, нечистокровные принцы и принцессы, незаконнорожденные дети царских особ приводили к смутам и войнам.
На ее престол претендовали схизматики и всякими ложными документами и лжесвидетелями доказывали свое право на престолонаследие. Расшатывали самозванцы Австрийское королевство.
Она устала от смут, и решила отдохнуть в родовом поместье графа Шенборна. Подаренное, ему императрицей в знак уважения и заслуг его перед австрийской короной. Тем более, у нее опять “интересное положение” в восемнадцатый раз.
Отдав все необходимые распоряжения, она отправила впереди себя царский поезд-обоз с охраной, а сама намеревалась приехать следом до Рождества. Едва отправился обоз к Шенборн, как ей пришло время рожать, и у нее начались схватки. Поездку в Шенборн пришлось отложить. Она родила Марию Антуанетту будущую королеву Франции.
Мужем Марии Терезии был герцог Лотарингский Франц 1 Стефан, от которого она и родила 18 детей.
Одна из них Мария Антуанета вышла замуж за дофина Людовика 16. Великая Французская Революция обезглавила королевскую чету. Галицийская пророчица предупреждала Марию Терезию, не отдавать дочь Антуанетту замуж за французского короля. Ибо ей было видение, что землю опутает железная паутина, и во дворцах будут гореть вечные свечи, и полетят железные птицы и, внутри птиц будут сидеть люди. А потом наступят времена, и будут люди разговаривать через ладошку на расстоянии в тысячу миль и, не будут видеть друг друга. И отделяться королевские головы от туловища и покатятся по земле. И среди этих голов голова Марии Антуанетты.
- Бабушка. - Прервал ее внук Александр из С. Петербурга. - А почему камней было двадцать четыре, а не шестнадцать или десять? Ведь так долго ждать, когда все 24 пророчества сбудутся. Лучше б их было шесть, мы бы все стали свидетелями свершения этих пророчеств.
- Сейчас узнаете, почему они приобрели такое свойство и, почему их было 24. Это связано со сжиганием ведьм на кострах инквизиции в конце 18 века в Европе.
Итак, слушайте рассказ.

Их было двадцать четыре.

Двадцать четыре девицы, девушки, женщины, повитухи. Со всех концов королевства Австрийского империи в Вену их везли на повозках, телегах, каретах и этапом. Из Богемии, Буковины, Галиции, Венгрии, Славонии, Моравии, Силезии по наущению денунциантов их везли на суд инквизиции для сожжения на костре. Среди них были повитухи, умертвившие детей, или по недосмотру виновные в смерти младенцев, гадалки-цыганки из Венгрии, укрывательницы беглых солдат и преступников, припадочные и одержимые бесом, еретички-катарки и еретички-сектантки, не исповедующие истинной католической веры. Две молодые распутницы были закованы в кандалы, как малакии - лесбиянки. Краковский денунциант, магистрат и епископство не решились их сжигать на Краковской площади и отправили их в Вену на суд инквизиции. Были среди них и откровенные преступницы-отравительницы, супостаты и вредительницы, шпионки и ламии. И все были молоды, красивы, восхитительно похотливые.
Некоторых, можно было, и сразу отпустить: сводню, знахарку, пьяницу. Гулящую, солдатскую вдову, нюхающую опиумную травку надо было еще в Дрогобыче отпустить. Но все они просили отдать их в руки "царицы матушки" Марии Терезии. Так как в народе крепко утвердилась вера в справедливость и доброту ее королевского великодушия и мягкого сердца. Особо почитали царицу-матушку в Галицийских деревнях, где не было ни хороших дорог и сообщения, где войт и староста с епископом были единственной связью с внешним миром.
В Дрогобычском округе - в селении Нагуевичи, Рихтичи, Ясеница вообще не было ни управы, ни старосты. Единственный представитель власти - денунциант. Денунциантов породила папская инквизиция. Денунциант - это особая категория людей, наделенная охранной грамотой церковной власти. Власть у них практически неограниченна. По их доносу могли явиться как светские, так и духовные власти и заключить подозреваемую в колдовстве женщину в темницу. Летом на ратушной площади в Дрогобыче появилась булла следующего содержания:
- Мы, викарий Тадеуш Пинисикевич и судья Семен Бородич, владыки князя Потоцкого, желаем всем сердцем того, чтобы врученный нашему попечению христианский народ воспитывался в единстве и чистоте католической веры и держался вдали от протестантской чумы еретической извращенности.
Посему для искоренения еретической извращенности, свойственной ведьмам, мы. Судья, и викарий, приказываем явиться в течение последующих двадцати дней всех штатных и нештатных денунциантов, и разоблачить перед нами всех женщин, о которых идет молва, как о ведьмах, еретичках, вредительницах здоровья людей, наводящих порчу на скот и злаки, вызывающих град, или приносящих вред королевству Австрийскому. Если те, которые знают о существовании женщин, подозреваемых в этих преступлениях, не явятся и не укажут их, то они будут казнены кинжалом отлучения (церковный суд) и претерпят вытекающие из норм закона наказание путем заключения (светский суд). Мы произносим отлучение против всех тех, которые упорно не повинуются.
Дано 15 июня 1769 года.
Смотри канон: "Ut officium, Werum", книга VI.
Поскольку в Дрогобыче был самый большой рынок в округе, то в ближайшую субботу пересказ этой буллы оброс новыми подробностями: каждый истинный католик должен один раз в месяц доносить на еретиков и ведьм.
А неграмотные денунцианты, в пересказе от одного к другому поняли буквально следующее: "Если кто не причащается, не блюдет пост, не крестится и не надевает праздничную одежду в церковь - тот еретик, а кто вызывает градобитие, порчу скота, сглаз ребенка и болезни людей - это ведьма".
Особо усердствовал денунциант Казимеж Фецкорен. Он получил образование в церковно-приходском костеле Дрогобыча, умел немного писать и читать. В Ягелонском архиве лежит его донос на 94 ведьмы, сведения о которых он собрал за пол года. География его доносов обширна: Стрыйская епархия - 20 ведьм, Бориславская епархия - 18 ведьм, Злочивская - 21, Бучачская - 28, Самборская - 23, Яворовская - 4.
Прямого сообщения с Веной не было. Сначала отобрали двух ведьм у Дрогобичского епископа и отправили на телеге под конвоем во Львов. Среди них была пророчица Стефания, которая пророчествовала о смерти Марии Антуанетты и распаде Австрийского королевства. Со Львова, вместе с другими двумя, их доставили до Кракова, а от Кракова до Вены на повозке за сутки с перекладными лошадьми, их доставили голодных, усталых и еле живых.
Сначала, их поселили в монастыре урсулинок до суда, затем накануне суда Венский магистрат выделил одну большую камеру. Где и поселили 24 подозреваемых в колдовстве, в порче, в поджигательстве, в сношении с дьяволом, в некромантии, в смерти младенцев, в градобитии, в соитии с Вельзевулом, в лунатизме, блуде со стригами, ламиями, суккубами и инкубами, в ночных шабашах ведьм. В пожирании плоти младенцев, в поджигательстве и множестве других бед и несчастий во всех уголках Австрийского королевства.
Камера, в которой их разместили, имела только два маленьких окошка ведущих во внутренний двор магистратской тюрьмы.
Из окон доносился жалобный стон, причитания и иногда пение. То пели женщины с Гуцульского и Галицийского нагорья.
Два цвета мои, два колера
Два цвета на полотне
В душе моей два цвета
Красный - это любовь
Черный - это печаль.
Самой младшей из заключенных едва исполнилось 18 лет. Ее денунциант обвинил в сожительстве с Вельзевулом. В доказательство он приложил свидетельство двух очевидцев, которые видели, как ночью к ней приехала зеленая карета, запряженная двумя зелеными лошадьми, из кареты вышел зеленый господин, усадил ее рядом с собой и увез в горы. Утром к ее родителям явились денунцианты.
- Где Ваша дочь?
- Наверное, спит еще.
- Ведите нас к ней.
- У Вас есть индульгенция или грамота?
- Есть.
Родители, заподозрив дело нечистое от денунциантов, молча, впустили их в покои дочери. Она спала, как ни в чем не бывало.
На предварительном допросе в Дрогобыче она все отрицала, только доверительно сообщила судье, что один из денунциантов прошлым летом, повстречав ее одну, пытался ее обесчестить, но она сумела убежать, а свидетелей не было, поэтому судья записал этот факт в дознание, как оговор ведьмы.
В городах: Констанца, Зальцбург, Инсбрук, Краков еще памятны дни, когда на одном костре сжигали до шести ведьм одновременно.
Людовик 14 первый отменил казнь ведьм, увидев среди них смазливых похотливых девиц для услады свиты двора.
Акты сожжения живой плоти были варварством в представлении просвещенного восемнадцатого века. Франция отменила сожжения ведьм раньше всех, за ней последовала Пруссия, Германия, Дания. Теперь наследница трона Карла VI, священной Римской Империи Мария Терезия намеревалась отменить казни ведьм.
Она вызвала своего советника и астролога Иоанна Нидера.
- Что говорят звезды? И что писание говорит?
- О чем Ваше Превосходительство?
- О реформах в церкви и государстве.
- Но удел всех императоров и королей облегчать жизнь граждан своей страны. Это Божья воля. И Вы помазаны на трон для этой цели.
- Откуда взялось слово ведьма? И что оно означает?
- В Писании нет такого слова. И по Часопису его не прочесть. А в учении отцов Церкви…
- Так это выдумка папистов. Зачем они его придумали?
- Видите ли, Ваше превосходительство. Отцы Церкви люди из плоти и крови. И они подвластны плотским желаниям, как и все смертные люди. Представьте, что молодой епископ, увидев полуобнаженную девушку случайно, возбуждается. У него мурашки по коже бегают. Ведь он не работает, только спит и ест. Энергии у него много. Плоть свою он не может усмирить. Хоть и дает обет усмирять ее постом и молитвой. Встречает он такую молодую даму. А она или вдова, или похотливая девица. Между ними происходит зрительный контакт. Замыкание. Но он церковный служащий. Ему запрещено вступать в контакт с ней. Вот, они - то и придумали, что у этих молодых похотливых проказниц связь с дьяволом. Так как они возбуждают у них похотливое желание.
- Прикажи, чтоб этих лже - ведьм отмыли, накормили и одели.. Нет.. Сначала одели. А потом раздели. Я хочу посмотреть. Красивы ли они. И действительно ли они возбуждают желание у священнослужителей.
- И прикажи, чтоб все денунцианты присутствовали при их раздевании. Я хочу увидеть их реакцию.
Она велела ее отвести к заключенным. То, что она увидела, тронуло ее женское сердце. Их моление о пощаде, о помиловании, слезы, ее восхищение перед их мужеством - смешанные чувства сострадания у "железной герцогини" придали ей решимости.
- Велите им раздеться догола.
Они страшно испугались. Но, увидев наставленные на них штыки солдат, повиновались и медленно стали снимать с себя одежду.
- Сначала была ошеломлена стража. У одного стражника даже ружье упало, громко зазвенев по каменному полу. Затем Иоанн Нидер – ухмыльнулся. Он видел и раньше таких же кобылиц похотливых, сжигаемых на костре.
Денунцианты крестили лоб и причитали о нечистой силе. Более смелые и молодые денунцианты бросали похотливые взгляды на обнаженную плоть ниже пупка. У некоторых даже
Теперь настал черед императрицы. Она смотрела и любовалась их открытой наготой, их сосцами, горящими глазами и стройными юными телами.
- Да, Иоанн. Ты прав. Они восхитительны. Пусть рожают мальчиков. Много. Мне нужно большое войско. Зачем портить такую кожу, будущих матерей. Всех отпустить. Только проведи чисто формальное расследование. Чтоб они не зазнались и не подняли смуту.
Она издала указ о запрещении гонения на ведьм, слово "ведьма" запретить в употреблении во всех официальных документах, и изгнала всех денунциантов в двое суток с Королевства Австрийского в Италию, где они еще сто лет пировали на кострах инквизиции.
Но что ей делать с этими?
Она велела главному прокурору во всем разобраться, отдать под суд виновных, а остальных невиновных отпустить.
Папа Сильвестр V прислал ей недоброжелательную буллу, в которой недвусмысленно грозил ей отлучением от церкви, за вмешательство в "святое дело борьбы по искоренению еретиков и привлечению заблудших душ в лоно церкви". Советник Марии Терезии - профессор теологии - Иоанн Нидер посоветовал ей откупиться от папы богатым подарком. Она послала ему дарохранительницу из чистого золота весом в 420 карат и бриллиантовые четки весом в 48 карат. Дарохранительницу папа принял, а бриллиантовые четки вернул королеве, чтоб она молилась и помнила о тех падших женщинах, которых она отпустила в мир без пламени покаяния и слез прощения.
Вот с этого момента эти четки бусы стали волшебной реликвией.
Есть поверье, что англичане охотились за этим ожерельем. И, якобы даже английский посол в Вене выкрал их через своих шпионов. Слава об этом ожерелье будоражила умы прорицателей и волхвов по всей Европе. На ожерелье началась настоящая охота. Но, видимо ожерелье охраняли ангелы. Не удавалось найти и выкрасть его самым отчаянным мошенникам.
То и дело в Вене вешали воров и шпионов по обвинению в посягательстве на казну императрицы.
Пророческие видения передавались через эти четки. И, как только пророчество сбывалось – из ожерелья выпадал один камень. Теперь в нем было 22 камня. Марию Антуанетту казнили – один камень упал, землю окутает железная паутина, и будут летать железные птицы – второй камень выпал. И восстанет на востоке царь крепкий и славный, судящий народы по правде – третий камень.
Она действительно всех отпустила на свободу. Судья признал виновной только одну женщину из Богемии, случайно убившую своего мужа ухватом по голове.
Целительницу Стефанию из Галиции королева оставила при дворе. Она лечила своих товарок в камере, и тем заслужила хороший отзыв от надзирателя и судьи. Остальным выдали охранные грамоты и в октябре отпустили. Поскольку их привезли в июне, а переписка с папой затянулась до сентября и, дело шло к зиме, им выдали на суконной мануфактуре по три метра шерстяной ткани для защиты от мороза. Они разбрелись в разные стороны, кто-то остался в Вене, большая часть добралась до своего дома, а Ярославна-Рося, целительница осталась служить при дворе ее королевского высочества.
Мария Терезия, заказала своему бриллиантщику Штрассеру, изготовить точно, такие же стразы из Богемского стекла. Что тот и сделал, к апрелю ко дню рождения своей государыни. С этими четками она молилась о спасении души в соборе святого Стефана, а настоящие бриллианты лежали в сокровищнице.
Тогда шла изнурительная война с Пруссией, но все же, праздники иногда были у королей.
После пышных празднеств Рождества, на которые она пригласила всю свою родню, включая и свою кузину - принцессу Цербстскую, будущую императрицу Государства Российского, Мария Терезия собралась отдохнуть в своем Шенборнском замке на Угорщине. Замок уже два года как был отстроен, и представлял точную копию Венского дворца, но в миниатюре. И она еще ни разу в нем не бывала. Ее дворецкий Миц Теслин, отправил в замок все необходимое: ларцы, парчу, меха, продукты, духи, благовония, целительницу Ярославну. Изразцовый кафель для печи-королевы, и надежную охрану - 12 гайдуков, вооруженных пистолями, саблями. Летом по этим Карпатским ухабам не проедешь. А зимой на санях в один конец - два дня.
- Ваше высочество, - обратился дворецкий к императрице, - какой положить из духовных требников?
- Распорядись, чтоб была моя Библия. Нет погоди. Ее я с собой возьму. Пусть приедет епископ Мукачевский и привезет из своей епархии все, что нужно для молитв, ивхористии и литургии.
- А Ваши четки?
Мария Терезия перебирала руками бриллиантовые четки и читала молитву "Богородице дева, радуйся", Господь с тобою, благословенна ты в женах, и благословен плод и чрева твоего Иисус".
Она молилась за спасение души своей, за свою страну, душа ее разрывалась от жалости к несчастным женщинам, которых она отпустила на свободу, и чтоб освободиться от наваждения, она отдала четки дворецкому.
- Их тоже возьми вместе со стразами. И еще вот что, надо увеличить охрану обоза. Там какой-то разбойник Добуш или Довбич досаждает графу Остророгу. Вчера только я читала его отчет и дала распоряжение на его поимку.
Но что могли сделать 12 гайдуков против 60 крепких молодцев - разбойников, напавших на обоз Марии Терезии в узком Перечинском перевале. Превосходящая сила и внезапность дала возможность Довбушу без потерь захватить добычу королевского обоза и отпустить перепуганных, безоружных охранников. Бриллиантовое ожерелье он подарил своей нареченной Юзе Угорской. Никто из его побратимов и не догадался, что это целое сокровище. Все думали, что это обычные стекляшки. Так как кроме пистоля, лошади и свободы Довбушу ничего больше не надо было, то он спокойно отдавал награбленное своим товарищам, бедным людям, а украшения красивым молодичкам.
Юзя Угорская по этим четкам читала молитву Отче наш, Символ Веры и псалом Девяностый.
Однажды в костеле ее увидел с этими четками дьякон – причетник, и купил у нее эти "стекляшки-безделушки" за 2 дуката.
Через многие руки прошли эти четки за двести пятьдесят лет. Они потускнели, затерлись, оправа погнулась, один камешек выпал, как сбылось пророчество. Другие камни покрылись желтым налетом пыли, жира и грязи. Никому в голову бы не пришло отдать их огранщику и ювелирщику на огранку и шлифовку.
В результате распада Австро-Венгерской империи начался очередной раздел Польши. Во всей Европе горели пожары мировой войны. Храмы и дворцы пришли в запустение. Крестьяне и рабочие грабили все, что лежит без охраны. В Ченстоховский собор Божьей матери попал снаряд, и она загорелась. Пожар удалось потушить, но алтарь, ризница и кафедра сгорели, и собор надо было реставрировать. Из Ченстохова, бриллиантовые четки уже изрядно истертые и сколотые вместе с другими четками попали в Львовскую епархию.
В день моего крещения и первого причастия мне вручил эти четки мой духовник Богдан Мицкевич. Он не знал что это те самые пророческие камни. Об этом он узнал, когда я училась в Варшаве. Но об этом позже. С этими четками-камнями неразрывно связано сказание о херувиме Петрике, который охраняет их и является покровителем Карпатской Руси.
- Охраняет эти четки и знает число камней только Ангел Карпат Петрик, - сказала Мария Драган.
- Нет. Мой котик. Ты потом расскажешь об Ангеле Петрике. А сейчас лучше пусть Надя прочитает из твоего Бориславского дневника твои девичьи фантазии. Чтоб у наших внучат вдруг не возникли такие же фантазии. Я этого не переживу.

- Андрюша. Ну ты же знаешь что это не повторится. Сейчас другие фантазии у девушек.
- Ой, нам очень хочется услышать, о чем мечтала наша бабушка, - попросили внучки Надя, Галя, Люба, Мария.
- Тогда слушайте.

СКЕРЦО ДЛЯ АРФЫ И МЕЦЦО-СОПРАНО

- Буду искать тебя на хорах в моем костеле Архангела Михаила, поднимусь в звонницу под купола, может, там найду тебя? Или детский хор протестантов в молитвенном доме споет Херувимскую песню о тебе?
- Полечу, как голубица на Верховинскую Говерлу, чтоб улететь с тобой в Вырий. Может , на дне ущелья Черной Горы узрю тебя? Буду искать тебя в гуцульских деревнях, пойду на Высокий замок, опущусь в Бабий Яр и на костях невинно убиенных младенцев в слезах попрошу тебя побыть со мной до рассвета.
- Где ты?
Ты в песнях моих, в молитвах души, на кончиках воспаленных пальцев, в звуках рыдающей арфы, ты в зныче огня. Прошу тебя, побудь со мною.
Но ты опять молчишь. Отворачиваешь свой лик. Уходишь к избранным. А я, как падчерица-сирота прошу у тебя милостыню. До рассвета брожу по Тисменнице, вглядываясь в ее серебристые потоки, брожу по золотистой ниве, простоволосая, ничтожная, растерзанная.
Позови меня с собой.
А может это все обман?
Может там, куда ты меня позовешь одна кровь и злыдни?
Все-равно, пойду за тобой. На Голгофу, на растерзание и позор.
Посмотри на меня. Черноокая, статная, певучая.
Вот так уже лучше. Садись. Поворкуем у криницы. Я сплету тебе барвинок из руты, спою тебе " Ой, кувала Зозуленька." Я вся твоя...
Куда же ты?
О! горе мне.
Опять я осталась одна. Не пытай меня. Возьми что хочешь. Возьми мою невинность. Возьми моего возлюбленного Андрея, а хочешь, я отдам тебе свои четки? Побудь со мной.
До рассвета.
МУЗА МОЯ! Крест и блаженство мое.
Муза моя!
Буду искать тебя в Велесовой книге. Может, очарую тебя партитурой Бортнянского, или Кос-Антокольского? Сплету тебе барвинок из осьмушек и аккордов, и буду чаровать тебя верхним " ЛЯ " третьей октавы.
Пойду ль я на гуцульское подворье, в цыганский ли табор, услышу ли трембиту и трель соловья - везде ищу тебя. Ты в снах моих и думах.
Если убежишь от меня, оседлаю рыжего коня, догоню у пропасти, прошепчу заклинание, полечу чайкой в Вырий отдаваться тебе. Везде пойду за тобой. Только позови. Вдохнови и напитай свежей росой. Все отдаю тебе. Только душу не отдам. Пресвятой Богородице я присягала. Ее одну боготворю...
... Богородице Дево, радуйся! Господь с Тобою. Благословенна Ты между женами и благословен плод чрева Твоего Иисус. Пресвятая! Освободи меня от дьявольского наваждения. Прогони Музу от меня. Высохли кости мои, и слезы иссякли. Пошли мне силу Твою избавится от нее. В грехах я каюсь пред Тобой. Вырви из сердца ее сладкое жало.
А тебя, Муза, заклинаю...
Если я твоя избранница, то приходи.
Я буду ждать тебя.
Сегодня под явором.
Завтра на погосте.
Каждый день.
Каждый час.
Каждый миг.
Горе мое.
Блаженство мое.
И в сладком сне ты откроешь мне свой лик.
Муза, вдохновение, скарбница песен ангельских...

К кому пойдет Анна-Мария со своими девичьими причудами?
Разве викарий поймет ее? Или может быть мама? Коханый Андрей Ванца и тот не сможет вместить в своем воображении Музу, Богородицу, Сансевьеру.
Никому не открывает сердца своего Мария. Только сплетает розарий Богородице стеклянными четками...
В комнате Марии, у окна стоит тропическое растение семейства лилейных растений. Верхушки обломаны, изодрана кожа, несколько листьев упали на пол. Легкий ветерок всколыхнул три лепестка и девушке чудится, что это не цветок, а человек с тремя руками. Нет. Она закрыла глаза - голова с копной волос на макушке, или ежик. Открывает глаза - стоит Сансевьера с двенадцатью лепестками. Подходит к нему. Сансевьера раскачался всеми своими листьями и потянулся к девушке, а она взяла самый высокий стебелек и погладила глянцевую, малахитовую поверхность, сверкающую отраженным светом огня из камина. Ночью во сне Анна Мария видела Сансевьеру в окружении стройных зеленых красавцев в сельве, в оранжерее, на судне, плывущем в океане.
Качающиеся темные кудри вместе с руками отбивают такты музыки. Музыка пока сбивчивая и голос неокрепший, неуверенный. Но можно уловить зачатки профессиональной певицы и арфистки. Пальцы левой руки, сжимающие струны арфы, сгорбленная спина и морщины на лбу от напряжения свидетельствуют о прилежании и старании. А в углу стоит Сансевьера. Заброшенный, не политый, засохший. Листья опущены - стоит не шелохнется. Хотя девушка про него забыла, но он еще надеется, что любовь и забота вернутся к нему, а не к этой пышнобедрой красавице-арфе. Своими острыми иссохшими кончиками листьев он колет арфу, а ночью хлещет листьями по верхней и нижней деке, по колодке и порожку.
Аня исполняет рапсодии и ноктюрны Кос-Антокольского, арии Бортнянского, скерцо Листа, а сказка о Сансевьере осталась в прошлом. Аня играет на арфе и поет Херувимскую песнь, а Сансевьера увядает.
Сумерки. В окно заглядывает луна. Силуэт арфы и цветка у окна превращается в изгиб тела юноши и девушки в контурах черной тени, падающей на пол от лунного света. Певица сидит у голландки, наблюдает за движением тени в паркетном полу. Вот-вот к ней придет Муза. Мелодия детства как бы витает рядом, запахи ржи, зноя и свежескошенной травы повисли в воздухе и просятся войти в душу и плоть. Новые жизненные стихии пробуждаются в молодом организме, неизведанные страсти, волнующая грудь и сладкая истома не дают ей уснуть. Только Старушка-королева умиротворяет и успокаивает ее. А палисандровый гриф сверкает как изумруд и подмигивает во мраке, и розетка темным отверстием воспаляет воображение. И из нее вот-вот явится Муза. Глиссандо переходит в тремоло, пиццикато в трель. Фа, соль, ля-ля-ля. Третья октава. Голос близок к совершенству, но не хватает огромного чувства, нет чуда и откровения. Душа жаждет чуда. Музыка наполняет ее всю. На миг она закрыла глаза, к ушам прижала ладони, и Муза оглушительным крещендо ворвалась в душу. Счастье переполнило ее сердце. Она блаженная…
Из темноты вырисовывается головка грифа арфы с колками и пятка грифа. Стебли Сансевьеры касаются верхнего порожка, затем первой и второй струны. Через какое-то мгновение второй лепесток скользнул по струне, обмотанной канителью, извлекая чарующий звук. Остальные лепесточки тоже тянутся к арфе, и, прикасаясь к тугим ее нитям, шепчут ей о любви. Сначала это бессвязный шепот и музыка без ритма и гармонии, но музыка крепнет и растет, как и любовь, зародившаяся в ночное время свиданий между арфой и Сансевьерой. Его листья скользят по струнам и даже вошли в розетку. Любовь достигла своего апогея. Лепестки умирающего растения обвили кузов и жадно рвут струны.
Агонизирующий, Сансевьера, затрепетав всеми двенадцатью лепесточками на мгновенье как бы застыл в полете, а потом, увлекая за собой арфу, обрушился в пропасть.
Анна-Мария вздрогнула, включила свет. Раскрытое окно и развевающаяся тюлевая портьера завершили ночной кошмар. На полу лежала растерзанная арфа в кусках засохшей глины и высохшими стеблями Сансевьеры. В окно опять ворвался ветер. Резкий порыв ветра открыл окно и зацепив листья Сансевьеры свалил ее на арфу. Начиналась буря.
Анна Мария оцепенела, затем закрыла окно и разрыдалась от нахлынувших чувств, от истощения и ночного видения. Выплакавшись, она красным карандашом написала на изнаночной стороне кафеля карниза "MUZA".Сняла с шеи четки с двадцатью четырьмя камнями и засунула в щель между кафелем в шов. Там они и стались. Она про них забыла, и не могла вспомнить, где их потеряла.

Ранний дневник. Бориславская тетрадь.

Анна Мария записывает свои молитвы, чтоб не забыть движений своей души к Господу.
Господь! Ты знаешь мое сердце. Прости за то, что мало в нем светлой и чистой радости, за то, что мало в нем веры. Я силы своей не имею, и не имею своей любви. Ты знаешь, что сердце мое ответило на твою любовь, которую Ты послал, и согревается оно только твоей любовью. Твоя властная всемогущая рука легла надо мною, облекла меня в любовь. И Твой голос услышала я в тиши, повелевающий мне любить. Я ответила Тебе полным повиновением и отдала себя в руки Твои. Я уповаю на совершенство Твоей воли и знаю, что, Ты будешь постоянно изливать на меня свою любовь чудесным потоком. Озаренная Твоим даром, Твоею силой, я устою в самых трудных испытаниях жизни.
О, Господь! Творец миров, Создатель всего сущего. Ты, который сотворил и меня по образу Твоему, дай мне сил стремиться к достижению Твоего совершенства. Дай непрестанно, все больше и глубже облекаться в Тебя и сиять Тобою. А сиянье Твое – любовь и мудрость. Создатель, дай постичь тайну жертвы Твоей, тайну Твоей искупительной крови! Я только краешком сердца и мысли, могу касаться этой великой, непостижимой для человека тайны. Но верю, что в вечности постигну ее в полной мере. Господи! Как прекрасно жить в сиянье Твоем, чувствовать дыханье Твое и созерцать Твои прекрасные творенья, возвещающие о славе и красоте небес! Аминь.
После моего обращения к Господу, я начала все более задумываться над такими вопросами: для чего человеку дана жизнь и в чем ее смысл, что делать для того, чтобы жить свято и другие подобные вопросы.
Еще хорошо не осознавая великих истин из слова Божьего, я не останавливаюсь, а все время продвигаюсь вперед в познании новых истин, которые раскрываются предо мной только посредством молитвы или во время размышления о Боге. Не будучи еще опытной, в христианском отношении, на меня очень сильно влияли внутренние чувства, самовнушение. Помню, однажды после прочитанного материала об одержимости, мне стало казаться, что я одержима. Не находя покоя, целый день я прометалась, ходя расстроенная из комнаты в комнату и, наконец, вышла на улицу. Найдя уединенное местечко, хотела помолиться, но не смогла. Мне казалось, что вокруг меня злорадно смеются демоны и издеваются надо мной, крича – Ты наша, ты наша! В ужасе и отчаянии я бросилась прочь. Переодевшись, я пошла на службу. Даже находясь на богослужении, я не была спокойна – комок, подкативши к горлу, не давал молиться. Я решила: если в таком состоянии сегодня усну, завтра уже не встану. Я дождалась конца службы и подошла к духовнику, в надежде успокоиться.
О, как я горько рыдала вместе, стоя вместе с ним на коленях перед Господом. Всю душу, открыв перед ним, когда я немного успокоилась, духовник сказал мне, что Бог видит во мне великого труженика на своей ниве, но сатана не хочет этого и обольщает меня.
Но это уже позади. Несмотря на все препятствия, которые встречаются на моем пути к совершенству, я все более воспитываю свой характер: и в тишине, и среди молодежи, и в среде неверующих – везде, где я находилась, я постоянно чувствую близость к Господу. И хотя мне еще очень многое не понятно, все остается для меня малозначительным, кроме одной истины – искупительная жертва Иисуса Христа, совершенная на Голгофе. Постоянно черпая в нем силу, я чувствую, что во мне все больше энергии и рвения для труда на ниве Божьей. Все мои способности, силу и таланты – все, по мере возможности, стараюсь использовать для труда. Только чувства мои мне иногда изменяют. Во время того или иного занятия, в голову приходит особо чувствительная мысль и, отклонившись от занятия, разум начинает перерабатывать, мечтать, суетиться с посетившим чувством страсти или любви, но это лишь на некоторый час. Осуждаемая, совестью, усилием воли, возвращаюсь к начатой деятельности. Все могу в укрепляющем меня Господе.

Господи! Я без Тебя ничто, я прах и пепел. Что я есть пред Тобою, что Ты помнишь обо мне. Ты посылаешь благословения, Ты нагнетаешь грезы, из которых выпадает обильный поток Твоей благодати и любви. Чем измерить Твою любовь, она так богата милостью, щедротами, благословением – твоя всепрощающая, всеобъемлющая любовь. Как хочется мне хотя бы частицей той любви, которою Ты меня любишь, возлюбить Тебя. Сердце тает, душа ликует, разум благоговеет благими чувствами в лучах Твоей любви.

Жизнь, жизнь вливается в душу мою. Она полностью начинает владеть мною, После рыдания и слез, после моего общения с Господом, после разлуки с ним, жизнь вошла и овладела мною. Считавшая себя высоко, я очень низко пала. Я увязла в топи уныния, сомнения, гордости, безразличия к греху. Сатана самым лукавым образом подходит ко мне. Под прикрытием святости, духовной удовлетворенности, под наплывом чувств мне казалось, что я почти совершенство, что я Что-то. Но нет, я ничто. Что я могу поделать со своим сердцем, как подействовать на свой разум. Только Господь может из каменного бесчувственного, не имеющего любви, сердца сделать чистое и самое главное, принадлежащее ему сердце. Дух Святой, живущий в нем, будет наполнять душу миром, радостью, дерзновенным в свидетельстве об имени Христовом..
Облеки меня в Духа Святого и помоги, и вразуми, чтобы я его не оговорила, но принесла плод, ибо все то, что ты мне даровал, все по праву принадлежит Тебе. Все мои таланты, дарования, благие намерения – служит Тебе – все это Твое. А я слаба и бессильна, но все могу я в укрепляющем меня Иисусе Христе. Дай больше любви и жажды к чтению слова Твоего, ибо оно светильник ноге моей и утешает душу мою в дни искушений и скорби. Оно указывает мне на мои недостатки и указывает на пути общения с Тобой. Помоги мне Боже и в завтрашнем дне, ибо тяжело быть светом и примером, там, где ложь, клевета, безбожие, и брань. Тяжело сохранить внутреннее спокойствие. Только уединение может помочь при мысленном обращении к Тебе. Ты помогаешь забыться от мирской суеты, сохранить мир и святость. Душа наполняется радостью общения с тобой. Насыщает благами желание мое, души моей, Как Ты милостив ко мне. Ты посылаешь свои благословения. Прими от меня благодарственную молитву, как жертву, как фимиам пред лицо твое, ибо вовек милость Твоя ко всем призывающим имя Твое. Обновляется, подобно орлу, юность моя. Пс. 102.5.
Господи! Вновь и вновь прибегаю к твоим святым ногам. Только в тебе нахожу успокоение.

Как девушке держать в чистоте путь свой? Хранением себя по слову Твоему.
Прежде чем содержать чистоту в сердце своем, нужно достичь ее. Нужно достичь духовной святости и чистоты, а лишь потом содержать в чистоте путь свой. Не применяя ни каких усилий разума и не напрягая свой ум разными помыслами, тихо с внутренним спокойствием, освобождая место для Господа в сердце своем, полностью отдать под его водительство и покровительство. Совсем принадлежать Христу легче, чем наполовину. Поистине это так. Ибо не может в одном сердце жить доброе и худое. Тело наше способно всячески иссякать душу различными излишествами в пище, мыслях и разговорах. Я желаю развивать свою духовную деятельность только во славу Христа искупившего нас. И если бы не обстоятельства, то я бы всеми силами, все время только бы и делала, что расширяла свой духовный кругозор, трудилась и постоянно находилась в общении со свом Господом.

О, участь жалкая! Жизнь моя! Душа моя! Сердце мое! Юность моя! Где вы? Что с вами?
Что делается со мной? Почему я такая не постоянная? Почему я снова предалась плотским чувствам, непотребности, гордости, безрассудства, непостоянности? Почему ум мой не бодрствует? Сто тысяч раз: отчего? Почему? Для чего? Неужели и в этом провиденье и воля Божья? Какая я жалкая, ничтожная, немощная. Я не в состоянии что-либо предпринять или воздействовать на свои чувства, волю, совесть, сознание.
Господи, излей в сердце мое Свою благодать. Преобрази меня и руководи мною слабой и ничтожной. Услышь меня и помоги. Ибо нет возле меня друга, который бы помог и утешил душу мою, утомленную и жаждущую покоя и Твоего покровительства.

Среди разврата, суеты, непостоянства, зла, гордости, тщеславия, зависти и безбожия каждый день находится душа. Как бы хотелось позабыть и оставить ту среду, где хулится имя Господа. А я… а я попадаю под их влияние. Нет во мне терпения, смирения, радости, любви и чистого сердца. Кроме того, ум отягощен суетой, иногда чувства порабощают душу, сознанье притупляется, совесть умолкает и вместо духовного роста – агрессия. Но не надолго. Господь посылает для души разные условия для моей воли, ибо в горе познается сила молитвы и могущество Божье. В тиши, когда ничто не тревожит душу, оставшихся жутких воспоминаний о пережитом дне, изливаю пред Богом все мои грехи, сознательные и оплошные. Все, что тревожит душу, и все мои желания открываю перед Ним, и Он наполняет душу благими чувствами, миром и любовью.
Об Андрее воспоминания.
Он настолько укрепился в сердце, что знай, он хоть сотую долю того сладострастия, которое я испытываю от одной мысли о нем, он бы ужаснулся моей низости и отвернулся, бы окончательно. Хотя он и отвернулся от меня, но не окончательно. Я была бы рада, если бы он оттолкнул бы меня от себя, но он этого не делает. Причины этого я не знаю, но мне кажется, что он втайне надеется, что через несколько лет, когда он станет богатым женихом, он найдет супругу куда достойнее меня. Ведь я что? Я, во-первых, в его глазах гордячка, очень самонадеянная. Во-вторых, наивная, вертихвостка и католичка. А еще воображаю себя умнее всех и т.д. Этих противных чувств он может насобирать сколько угодно. Впрочем, может в этом он находит особое удовольствие для удовлетворения своей врожденной потребности проявлять к кому-либо жестокость. Он вообще-то сухарь и черствый протестант и всегда ищет на ком бы выместить свою злобу. Я знаю, как только мы сойдемся для супружеской жизни, мы только тогда осознаем, какую большую ошибку мы совершили, так как у нас совершенно разные характеры и интересы. И, Бог его знает, я, может быть, и пожертвовала всем ради его счастья, но разве он будет счастлив со мной, не любя меня. Хотя все считают его не равней мне, но, я его оправдываю. Он не сможет дня прожить с не любимым человеком. Дай Бог ему хорошего друга, способного на такую любовь, которая ему нужна. Моя же любовь ему не только не нужна, она ему противна. Да и вообще, я вся ему противна. Я знаю по себе, если питаешь к человеку антипатию, то чтобы он ни делал, что бы ни сказал – все будет пошлым, притворным, наигранным. Жду момента, когда я, наконец, освобожусь от его образа. А он так мил, что, всматриваясь, однажды во сне, в его черты лица, я невольно сделала вывод – таких людей сейчас нет. Это особый род людей с дворянскими привычками, княжеским достоинством, аристократичными манерами, ангельской улыбкой, дьявольской дерзостью, детской наивностью и присущей им одной проницательностью. Лишь он может видеть в человеке то, что не видят другие. А он увидела во мне гораздо больше недостатков, о которых не знает даже моя мать. И это ставит его выше всех остальных его сверстников.

Та зависимость, которая возникла между мной и музыкальной литературой, заставляет меня не только задуматься над современной музыкой, полной фальши и материализма, но и принуждает меня не складывать оружия, чтобы насколько возможно, внести хоть маленькую лепту, в то громадное наследие, которое оставили наши предшественники: Шопен, Штраус, Чайковский. Конечно, создать такие шедевры – надо обладать огромным талантом. Но, кроме того, та эпоха, в которой они жили, выдвинула их не как самородков на поприще композиторства и обогащения истории своими произведениями, но они сами были пульсом той эпохи, отображая в своих сочинениях частицу своей жизни в общении с народом. В нынешних условиях подобное совершить почти невозможно. Для того, чтобы создать поистине шедевр классической музыки, надо иметь свой собственный взгляд на жизнь, надо иметь если не ярко выраженную индивидуальность, то по крайней мере, свой духовный мир, который ( если, он искренен и чист) послужит основой для развития симфонии или рапсодии. Как бы то ни было, но в польском образе жизни – индивидуальность попрана, личность, как таковая – стерта, а остается общая, коллективная масса, которая должна подчиниться партии. В противном случае… Об этом речь пойдет дальше. Да и вообще, в наше время заниматься политикой, опасно. Тем более я – католичка. А Андрей – баптист. Не знаю, кто это название придумал, хотя считаю, что это направление в религии, было порождено духом времени. Исторически сложившаяся ситуация, при определенных отношениях правительства и религии, создала условия для возникновения баптизма. В начале 19 века, по моему мнению, верующие католики и православные, достигли такой точки несоответствия и противоречия, что, восставшие из тех же рядов реформаторы (Кельвин, Мартин Лютер), вынуждены были предложить, более чистую и необходимую для души, форму служения Богу. И, сколько протестантских музыкальных шедевров я изучаю.
Я знаю много молодых братьев и сестер из их церкви, и меня поражает, прежде всего, узость знания музыки. Когда начинаешь с ними говорить о других вероучениях, то узнаешь, что они считают их если не погибшими, то слепыми.
И псалмы с песнопениями сейчас у них примитивные.
Хотя и встречаются среди них те, которые выше всех пошлостей и зависимостей, но находятся в их кругу по той причине, что это их родная стихия – это новые встречи, новые впечатления и дух беспокойный, этим я симпатизирую. Особенно моему кумиру, директору музыкальной школы Беспалову Никифору Акимовичу. Он мой учитель, наставник, друг, отец, брат. Хоть и баптист. И регент хора в их церкви.

Многие считают, что высшее благо – есть служение человечеству. Я того же мнения, но только с той разницей, что в этом я вижу необходимость личного наслаждения от служения.
Хотя я еще не вышла из той среды, которая меня тяготит и тормозит мое развитие, но попытки построить жизнь по-своему встречаются как самообман, как гордость, как безрассудство. Многие из моих родных отрекаются от веры под напором атеизма и соблазнов. Вот и мой двоюродный брат Толя отрекся. Но это был его самый безрассудный поступок. Во-первых, потому что он не был в этом убежден и, во-вторых, он был слишком самонадеян. И, наконец, у него не было ни души, ни сердца, а лишь воспаленное воображение, которое и довело его до погибели, не только нравственной, но и физической. Он недавно мне снился, очень постаревший и как я поняла, изменившейся в лице, вследствие, распутной жизни. Так вот какое наше родство. Старшая сестра плохо живет с мужем. Старший брат пропал без вести. Средний брат, который устроил свою жизнь лучше всех своих братье и сестер сбежал в Америку. Младшая из сестер ( то есть я) вздумала учиться, вместо того, чтобы детей рожать. Когда я думаю о том, какие отношения в родстве, то мне становится стыдно за то, что мы так не доброжелательны друг к другу.

Дневник Анны Марии. Львовская тетрадь.

Работа в библиотеке Костела Святого Юра Во Львове.
Разбирая старые ноты, я наткнулась на старый пожелтевший фолиант. Это были ноты написанные девичьей рукой, с прыгающими осьмушками, оторванными шестнадцатыми и кривым нотоносцем. Начала разбирать мелодии, после третьего такта я уже была уверена что это “Летучая мышь” Штрауса.
Проверив записи регистрации входящих и исходящих писем и документов, передо мной предстала живописная картина.

Юная католичка Терезия из церковного хора при костеле святого Юра во Львове через, своего регента Романа, ознакомилась со светской партитурой и разучивает тайком от сестер и настоятельницы “новомодные” опереточные мелодии из Вены какого-то Страуса или Штрауса. Инквизиторские буллы и запреты на светские мелодии в костеле святого Юра соблюдаются неукоснительно. Но, вечерами послушницы предоставлены сами себе, и Тереза втайне, меморандумом, вполголоса, разучивала мелодии. Мелодии, ее очаровывали своей простотой и гармонией. Ей казалось, что автор позаимствовал главные темы из родных, лемковских напевов, из песен ее родного Гуцульского Нагорья и с песен долин Дуная и Сянока. Среди подруг и сестер по вере одна Лодзя, завистница и сплетница. «Это не церковная мелодия» - догадалась она, и разыграла сцену, чтоб выкрасть ноты.
Когда Терезия разучивала партитуру, переписанную своей рукой, Лодзя ворвалась в келью и сказала, что ее срочно зовет настоятельница. « Что делать? Куда прятать ноты? Зачем я это делаю?» - сокрушалась она. И быстро сунула ноты под подушку. Лодзия схватила ноты, пробежала глазами. «Так и есть. Абсолютная светская музыка». Она взяла их с собой в свою келью, с надеждой переписать для себя, но смалодушничала и своровала, чтоб потом шантажировать Терезу. Тереза пришла к настоятельнице.
- Вызывали матушка?
- Кто тебе это сказал?
- Сестра Лодзя.
- Приведи ее ко мне.
Приходит Лодзя. Под монастырской одеждой настоятельница разглядела контуры бумаги под левой грудью. Настоятельница догадалась, в чем дело. И просит другую послушницу позвать Терезию.
- Ну, показывай, что ты там припрятала.
- Ой, матушка. Согрешила я. Не мои это ноты. Я их украла у Терезы. Не наказывайте меня. Это ее ноты. Я пою только церковные мелодии. Это все она виновата. Простите меня.
Лодзя плакала и умоляла не наказывать ее. Вернулась взволнованная и заплаканная Терезия и, увидев на столе свою партитуру, – сникла и опустила голову.
Пауза. Все молчат. Только Лодзя всхлипывает, и вытирает слезы.
- Виновата я, - тихо шепчет Терезия.
- И понесешь наказание. Давно ты этим занимаешься? Откуда ты их взяла? Только говори правду.
- Три месяца назад у нас был из Вены молодой ксендз, помните, как его звали? Кажется Ромэк. Он еще учил нас молитву « Душе моя, утешайся в Господе и будь лишь собственностью Его».
- Да, помню. И что?
- Я его спросила, красивый ли город Вена? И похож ли он на Львов? Он мне рассказал о костеле святого Стефана, о Венской Опере и о новомодном музыканте Штраусе. Кстати, у него было поручение передать его ноты во Львовскую оперу, и он мне их показал. Я выпросила у него на одну ночь, переписала, а утром на службе отдала. И не сказала, что я их переписала. За эти три месяца я их наизусть выучила. Матушка. Виновата я. Каюсь в грехах и гордыне. Это абсолютно, светская мелодия. Она вызывает странное девичье воображение и мурашки под воротником.
- Ты, Лодзя, наказана. Иди к старосте и скажи, что три дня ты будешь на кухне очищать сухофрукты и крупы от пищевой моли. И не перечь мне.
Тяжелее и страшнее наказания для певчих хора костела Святого Юра нельзя придумать. Потому что личинки живые и шевелятся, и их надо руками давить, они очень мелкие, глаза устают и слезятся. И если пропустишь хоть одну, они опять расплодятся и потом плавают в компоте из сухофруктов.
Настоятельница Магдалена Сикорская, получившая образование в Варшаве знает толк в музыке церковной и светской и, уже слышала фамилию Штрауса.
-Не бойся, дочь моя. Иди сюда. Стань ближе к окну. Вот так видно тебе? А теперь пой.
- Матушка. Это светская мелодия. А здесь святое место. Осквернять нельзя.
- Я хочу убедиться, что это светская, а не духовная мелодия. Начинай.
Это было первое исполнение на земле Львовской “Летучей Мыши” Йогана Штрауса.
Шел 1899 год.

Дьявол тоже посылает блаженства. Да! Именно блаженства, но какие? Временные, проходящие, блаженства для тела. Он создает всевозможные ухищрения для того, чтобы сделать человека счастливым. И это ему удается. Человек, удовлетворяя свою похоть, совершенно не заботится о своей душе. Он совершенно не задумывается о жизни, не вникает в себя и не стремится чего-либо достичь в правильном понимании Вселенной….

Усталость, неровное дыхание, нервное перенапряжение, слабость во всем теле, слабая головная боль, звон в ушах – все это накладывалось тяжелым бременем на унылое состояние души и усугублялось сотнями противоречий, заполняющих мозг своей не разрешимостью. И более того, грозящим моральным опустошением, озлоблением на сотни, малых и больших, причин приведших к такому состоянию. Но, по мере того как я раздевалась и думала о предстоящем отдыхе, сне и теплой мягкой постели мои мысли рассеиваются. Я перестала копаться в постижении причин, явлений и лиц, приведших меня к такой депрессии. Когда ноги мои коснулись перины, а голова ощутила мягкую, белоснежную наволочку, по телу разлилась, приятной струйкой, нежная прохлада постели, приготовленной матерью.
С первым дыханием, столь долго отсутствующего блаженства, я ощутила томительное и сладкое чувство разнеженного и ослабевающего тела, чувство успокоения и умиротворения. Все проблемы отступили, и я наслаждалась, раскидывая руки в поиске прохладного места и переворачиваясь, находила. Порой человеку так мало надо, чтобы быть счастливым. Я бы не сказала, что это было счастье. Но это было состояние очень близкое к нему, но и оно носит оттенок, не столь материальный, сколько какой-то не земной, льющийся изнутри и замораживающий ход мыслей, которые в эту минуту превращаются в какое-то странное оцепенение.
О, судьба! Почему ты преподносишь нам такие трудные задачи? Почему мы не знаем наперед, что нас ждет? Как трудно справиться с собой, если энергия души на исходе, если гаснут маяки, если надломлена сила, движущая нас. Но в том, то и есть вся прелесть жизни, что будущее нам не известно. Силы человеческие велики, а душа полна самых нежных, прекрасных чувств, которые в силу обстоятельств и невежества не могут раскрыться во всей их полноте и величавости. Кто из людей может ручаться за свою судьбу, что она будет самой благоприятной? А что такое счастье? Это совокупность внешних и, главное, внутренних причин влияющих на наше душевное состояние, вследствие, которых мы и ощущаем или полноту жизни, или дискомфорт и неуверенность в незыблемости основ этики, религии, нравственности и всемогуществе Бога. Люди прозябают в интригах, в злобе, в зависти, в разврате и эгоизме. И это в наш век – век модернизации человеческой души, коренной ломки всех устоев и традиций, создаваемых на протяжении веков. Да, я тоже приветствую прогресс, движение вперед, изменение форм общения и т.д., но разве это значит, что необходимо полностью перечеркнуть все то, что было основой для предыдущих поколений. О, нет! – скажете вы, - надо обогащать опыт наших предков. Это слова. А сплошь и рядом, такое нравственное убожество, что диву даешься, до чего докатилась Речь Посполитая, при таком высоком идейном принципе как ее “ Моральный кодекс, строителя социализма”. Тем людям, которым не место в обществе доверяют руководить людьми и воспитывать их. Они создали такую систему во всех малых и больших коллективах, где каждый из них стремиться сделать побольше, в свою выгоду и славу, а всякого другого унизить и обобрать, затоптать. Вот пример – в нашей Академии есть профессор сольфеджио, натура грубая, бессердечная, подхалим, взяточник и развратник, вор – управляет людьми. Не надо быть особенно проницательным, чтобы увидеть , насколько ограничена эта натура. И вот этот-то воспитатель , посадил в тюрьму жалкого, безобидного, но пройдоху, Кароля. Последний и не так опасен для общества как первый, но и по своему развитию превосходит первого. Но закон, есть закон. Закон на стороне сильного.
свечение, озаряющее всю внутренность своим томным и теплым сиянием.

Варшавский дневник.

Вчера я не была у Стефана. И сегодня, когда пришла к нему, он обрушился на меня с массой упреков, обвинений и проклятий. Обвинил меня в обмане, лукавстве, сказал, что я черствая, что у меня не человеческое, а звериное сердце. Масса обвинений, заслуженных и не заслуженных, полились на мою голову. Я все спокойно выслушала, и когда поток упреков иссяк, начала медленно ему объяснять. Но разве можно человеку одержимому злобой, что-то объяснить? Ведь он не только меня обвиняет, он восстал, наверно, против всего человечества и хочет, чтобы все и все крутилось вокруг него, и терпеливо сносили его капризы. Какой он тяжелый. Удивляюсь, откуда у меня еще есть терпение его выносить, любить и прощать. А ведь он совершенно чужой человек, но стал мне близким, возможно потому, что его душа и моя душа чем-то похожи.
Я вхожу в особое состояние, когда нахожусь в его присутствии – мысль выражается четко, искренно. Я не принуждаю себя говорить лестные слова, как при общении с другими, а говорю то, что понимаю и чувствую. Он живая история, из которой так много можно почерпнуть для своего духовного развития и последующего творчества. Он единственный человек, который понимает движения моей души, моей мысли, любит меня.

Эх, Стефан, Стефан! И зачем ты раскрыл мне все стороны вашей трагедии? Тебе от этого стало легче, я знаю. Но мне так грустно теперь, ибо я понимаю всю горечь твоих страданий, твоей грусти по той любви, которой так жаждет твое чистое сердце. Но разве ты не знаешь, что перестал ее усопшую любить? Конечно, она не виновата. Она не виновата в твоих страданиях. Таких как вы порождает среда, не имеющая никаких принципов, правил и веры. А ты, благородная душа, слилась с ней в семейный союз. Честь и хвала тебе, что ты попытался исправить ее. Но нутро ее, ее мысли и чувства остались те же, только форма их выражения изменилась. Разве можно требовать от нее то, что ей от природы не дано? Можно только отчасти воспитать и привить правила приличия и благонравия, но только Христос волен изменить, но она не желала довериться ему. Что бы я сейчас отдала за твое счастье. Ведь ты по-настоящему еще не жил. Единственное, что я могу сделать для тебя – это восхвалить, нет, сказать людям о тебе. Что именно такие люди, как ты, сдерживают наш мир от окончательного разложения. В моих сюжетах, которыми полна моя голова - твоя простота, твоя нравственная сила и главное - любящее сердце.
Я начинаю подозревать, что ты ко мне не равнодушен, что ты начинаешь ко мне, по другому относиться. В этом ты не прав. Никакой любви у нас не может быть. Ты должен нести свой храм, дряхлеющее тело, пока есть силы, а я могу лишь облегчить твою ношу своим сочувствием.
У Стефана здоровье, надорванное в Талергофе. Но дух не сломлен. Его милая жена Стефания долго жила после концлагеря Талергоф. Родила ему двух сыновей богатырей. И умерла совсем недавно, выдержав ужасы двух войн: первой мировой и второй мировой. Но с чистой душой и с несломленным духом. Он часто ездит к ней в Раздолье на могилу. Он так и не женился во второй раз. Носит в себе боль и любовь. Вот только теперь, по-моему, он в меня влюбился. Как это некстати. Зачем мне его любовь? Ему 76. А мне всего 23 года.

Поздний дневник.

Мне иногда кажется, что, нынешнее стечение обстоятельств, способствует открытию неведомых мне путей , к тому, чтобы я полностью ощутила ту полноту жизни, которую чувствуют тысячи людей меня окружающих. Но в силу каких-то причин, неведомых мне я не только усугубляю свое одиночество, но и всяческими изощренными способами, отягощаю жизнь любящих меня людей, которым судьба моя не безразлична. Они страдают оттого, что жизнь моя, словно река, устремляется в новое русло, появляются новые устремления, поиски, увлечения. Эти внезапные повороты мне и самой мешают сосредоточиться на чем-то главном, найти то нечто главное.
Несомненно, Бог и служение Ему, было, есть и будет моим основным смыслом.
Мои увлечения раньше носили наивный характер и я фальшивила, лицемерила, стараясь доказать всем, что та вера, которую я исповедую, дает мне то, что не может дать мне ни одна другая вера. Но вот тут-то и был камень преткновения, о который я чуть не разбилась.
Вести дневник, в то время когда, душа полна самых парадоксальных ощущений, когда разум занят неожиданными мыслями, когда обстоятельства меняются так быстро, что не успеваешь оценивать происходящее, выбирая для себя, то, что может послужить толчком для творчества, просто необходимо, иначе можно запутаться и потеряться.
Иногда сожалею, что нет под рукой ручки и бумаги, чтобы записать возникшие вдруг мысли, приходящие откуда-то изнутри.
Сегодня, например, мне пришла мысль о том, что чувствует человек, находящийся в плену страсти и плавно перешла на размышление о литературе… Литература влечет меня к себе своей новизной и радостью открытия новых тайн человеческих отношений. Но я не нахожу в ней ответа для основательного и окончательного решения относительно моего выбора моей жизненной позиции.
Мое мировоззрение постоянно расширяется и меняет меня, и мое отношение к окружающему меня миру. Да это и хорошо, потому, что только в этом случае человек может расти духовно, развиваться и прогрессировать. Более всего, меня поражает в последнее время – это испытание чувств, эмоций, состояние человеческого счастья, о котором у меня было лишь теоретические знания, почерпнутые из литературы и рассказов людей.
Надя сказала, что творчество, интересы, занятия, цели – это вздор. А главное – страсть. Я не поняла этого. Но потом до меня дошел смысл этой фразы. Я расшифровала по-своему: никогда не ставить окончательную цель, так как личная жизнь и страсть предъявят серьезнейшие требования, которые могут быть не совместимы с целью. То, что я писала раньше, представляет собой очень чистое, наивное, искренне, но не до конца осмысленное поклонение Богу. То, что я сейчас пишу – это, своего рода, возникшая необходимость творческого потенциала. То, что буду писать – это моя тайна, которую, как я ни пытаюсь понять, не могу.
И странное дело: я убеждаюсь не только в том, что я мало о себе знаю, но еще и в том, что я не знаю истинного потенциала своей творческой энергии. Если бы я знала, что мое слово и мой талант впоследствии, с возрастом, принесет мне какое-то удовлетворение моей потребности в преобразовании мира, то я бы не медля и не задумываясь о своем счастье, поступила бы в аспирантуру. Но, 23 года – это не 15. И ставить под угрозу свою личную жизнь, я не согласна. Но кричащая несправедливость внутри все заставляет меня задуматься над смыслом бытия и вносить свои изменения и исправления.
Иногда поражаюсь одной закономерности, преследующей меня в развитии моего интеллекта. Это переплетение сновидений и реальной жизни в какой-то сложной, но очень интересной зависимости. И даже, в снах я больше, полноценнее ощущаю, мыслю, говорю. Мне довольно часто не хочется возвращаться в настоящую жизнь, из мира сновидений. Во многих жизненных ситуациях, мне кажется, что со мной это уже происходило. Это подтверждает учение Буды о перевоплощении. Но я верю в Христа, а он говорит; “Верующий в меня имеет жизнь вечную.” А еще что: ”…всем любящим Бога, призванным по его изволению все содействует по благу.”
До сих пор сожалений у меня нет. Ни огорчений. Хотя, единственное о чем моя грусть – это о настоящей любви. Первая любовь такая прекрасная, юная, чистая и взаимная – сколько она родила во мне песен и рапсодий прекрасных, что стараюсь передать их людям в своих сочинениях. О той любви остались самые сладкие, самые грустные воспоминания. Как, о годах далекой, невозвратимой, наивной юности. И мне, кажется, эту любовь я сохраню на всю жизнь. Хотя и время сделает свое, но воспоминания о тех незабвенных первых свиданиях, несмелых прикосновениях рук, радостных взглядах и пылких словах, полных прелести и недосказанности – всегда будет вызывать во мне грусть, радость и печаль. Вот уже, четвертый год я не только не разлюбила, но даже не представляю, как теперь вырвать его из своего сердца.

СЛАВЯНСКИЙ дневник. Работа в библиотеке.

Накануне Пасхи Мария нашла в библиотеке книгу Василия Ваврика “Талергоф и Терезин”. И сделала выписку из книги в своем дневнике.

Грац, Березин, Талергоф – Австро-Венгрия.
Военнопленные, но большей частью гражданские заключенные концлагеря Талергоф – Бубняк Василий, Пыж Андрей, Бодак Константин, Драган Георгий, Качур Константин, Ванца Иоанн, Пилявский Петр, Присташ Петр. Почти все русофилы, русины, лемки, бойки, хорваты.
Наследник престола Франц 1 приказал лемков, гуцулов, бойков, покутян, славянофилов арестовать как неблагонадежных. В концлагере набилось более 10 000 человек. Издевательства, грязь, холод, голод, смертность до 10 – 15 человек в день
Шел 1916 год. Провинция Стирия, Австро-Венгрия.
Мастеровой – столяр, смастерил без инструмента, из подручных материалов, скрипку в концлагере и сыграл на Рождество “Тихая ночь, дивная ночь.”
Заключенные поют “Тихая ночь, дивная ночь”. Каждый на своем языке: украинском, хорватском, польском, лемковском.

Пасха в Терезине и Талергофе.
Христос воскрес, слышалось повсюду в казематах, коридорах, камерах. И больше ничего! Сперло дух в груди, слово застряло глубоко в утробе, и нельзя промолвить, лишь слезы льются из глаз. Впрочем, о чем говорить? Хорошо и без этого друг друга понимают.
Терезинские узники, все до одного собрались в двух условленных местах: в длинном, похожем на коридор, загоне находилось большинство крестьян и в каземате № 2 под насыпным кирпичным валом. Тут и там священники отслужили пасхальное заутреннее богослужение, и тут и там, послышались глухие, сдавленные рыдания, от христосования « Христос Воскрес».
Чрезвычайно трогательным было настроение в загоне. Напротив него, в одинокой конурке, днем и ночью освещенной керосиновой лампой, отсиживал свое наказание сербский студент Гавриил Принцип, убийца австрийского престолонаследника Фердинанда. В 9 часов утра он выходил во двор. Когда он переволок свои кандалы на ногах через порог, вся стайня загремела, как ударивший с неба гром, « Христос Воскресе» на Галицком, православном наречии. Бледный юноша в сером арестантском платье остановился на ступеньке, и в его глазах засияла радостная слеза. Заметив этот пафос, лютый как зверь охранник , толкнул Принципа обратно в камеру, тем не менее, связь с богатырем-страдальцем сербского народа была успешно налажена. Осталось еще, в этот Великдень, установить связь с русскими военнопленными, которые жили за Терезинской крепостью в особых бараках в поле. Наши студенты на скорую руку составили приветственное письмо и через прачку, ловкую чешку, передали его в лагерь военнопленных. Ответ не пришлось долго ждать; его принес инфантерист - чех, который был одним из часовых около бараков пленных. То-то была радость, когда Владимир Застырец стал читать письмо, написанное грамотною русскою рукою, проникнутое глубокой верой русской правды над немецкой кривдой.
Настроение духа повысилось. Пошли воспоминания, как там, на Родине в Великдень мать раненько вставала. Детей будила, ясные головки чесала, в белые рубашки одевала, приговаривала каждому любо и ласково; как в церкви иконы играли, села, поля и луга приветствовали, как свечи горели и пасхи сияли; как девушки взявшись за руки, кривой танец заводили, старого Коструба хоронили, землю топтали и поганого Зельмана прогоняли. Рассказы лились, как вешние струи. Из всего невысказанного вытекала радость, что в родной стороне иначе солнце всходит , иначе светит, иначе люди живут. Чтобы не осквернять Великдень, никто не осмелился злословить даже на врагов, загнавших тысячу человек в тюрьму. Все же, как ни старались они забыть и прогнать лихо - горе, не могли поладить с живым сердцем, израненным вражьей рукой и назойливой думой. Ах, эти думы на чужбине, в казематах крепости! Нельзя их удалить из больной головы. Ибо в тюрьме нет зелья, как бы можно горе забыть. Холодный камень не поможет, и думка, как лютая змея, пьет кровь, гложет сердце. Лицо бледнеет, волосы выпадают, и катится слеза за слезою по морщинам и днем и ночью.
Как умно сделал цугефюрер Зельманн , выгнав из всех тюрем людей на большой крепостной вал! Словно муравьи облепили его невольники. С четырех сторон охраняли солдаты с винтовками, чтобы никто не осмелился бежать. Вешней благодатью грело солнце. В воздухе было тепло. Жаворонки звенели в голубой синеве. Любопытные мальчики руками передавали привет. Вдали, на широкой площади, густым роем сновали люди. Это русские военнопленные вышли из своих гнилых бараков. На крепостном валу закипело, закишело. И задумали русские галичане передать братский привет пленным братьям. Выступили вперед запевалы, и Василий Галушка поднял руку. Вдруг загремела песня на несколько километров в ширь и в даль, какой чешская земля не слыхала:
Христос Воскресе! Воистину Воскресе!
Троекратное воскресе-е-е-! Эхом раливалось по чешской долине. По Бескидам бескрайним, соединяясь с эхом тысяч голосов, славян по всей бескрайней земле славянской.
Ответом была та же песня, но более могучая, погнувшая долу зеленые хлеба и всколыхнувшая всю округу вокруг Терезинской крепости: Понял Зельманн, что случилось. Покраснел, как вареный рак, взбесился как палач и, надув со всей силой изрытые оспой щеки, закричал неистовым голосом:
Einrucken!
Вот, таким образом был отпразднован Великдень на чужбине, в немецкой неволе, в Терезинской крепости, в 1915 году. Несколько дней спустя, опустела крепость. Тысячи галичан, благодарили гостеприимных чехов. С общим сочувствием , прощались с крепостными валами, могилою праведного Федора Рудко, крестьянина из с. Перевалочной, Золочевского уезда. Его жена - старушка отправилась со всеми под усиленной охраной в худший немецкий ад, чем был Терезин….
В результате прочитанного и пережитого она написала песню…

Твои руки – это молот,
Бьющий по вискам,
И они как зрелый колос
Пахнут по утрам.
Твои руки перст то Божий,
Давший мне любовь,
Целый мир вместиться может
Под твоей рукой.
Твои руки – это нежность,
Это красота,
Это аттестата зрелость,
Чтоб любить тебя…

Та неопределенность, которая повергает меня в апатию и которая усугубляется бездействием, нравственное опустошение заставляет задуматься над причинами, породившими мое ожесточение, безразличие, холодность. Так жить, как раньше я уже не могу, т.к. во мне произошли радикальные перемены, но я не вижу ничего конкретного в будущем. Те иллюзии, которыми я себя утешала, о вольной, полной романтики жизни, разбились под натиском судьбы. Та наивная вера в свои силы и преданность Богу в мыслях и чувствах, прошла. И, сейчас, расширяя масштабы мышления и сферы действия на умы людей, хочется чего-то более действенного. Но, в наше время и при нашем строе, ни духовное, ни физическое благополучие не возможно. Ибо если ты даже и станешь богатым, то только не честным путем, как следствие совесть будет не чиста. А если захочешь быть духовно развитым, то обязательно ощутишь материальный ущерб.
Примитивный образ мысли, мелочные интересы и недостаток опыта в творчестве, заставляют меня метаться в разные стороны. Чтобы найти то связывающее звено, которое связывает писателя и читателя, проповедника и слушателя, целителя и больного. Конечно, существуют более прямые и легкие пути к достижению этой цели, но это перепрыгивание через самого себя. Будет ли полноценным мой труд, если я сам свом умом и опытом не дойду до такого образа мыслей, что вескими доводами в беседах и проповедях сумею влиять на умы и сердца людей.

От католицизма я унаследовала чуткость, чистоту, честность и великодушие. Но этого мало, чтобы стать художником. Надо быть смелым и решительным, а главное - риск и анализ. Но разве это допускается при католицизме? И тут мне навстречу спешит материализм, со своей резкостью, дерзостью и беспокойством. То, что мне не мог дать католицизм, может дать материализм. Наслаиваясь, друг на друга, они помогут мне создать своеобразный характер и стиль в творчестве и в образе жизни. Я постоянно в поисках. А разве поиск – это эгоистическое копание в себе самой и людях? Нет. Надо расширять круг знакомств и интересов. Надо выработать в себе твердую тактику смелого слога. Кроме этого достаточно большой пробел в интеллектуальном развитии. А надо спешить – четверть века, а еще ничего не сделано. Присматриваясь к духу эпохи, надо воссоздать картину настоящего положения вещей в нашем обществе. Но это риск. А вдруг, не поймут, и навлечет на меня не поправимую беду.

Варшавский дневник.
Снова будни, снова пошла в музыкальную академию, снова легли на мои плечи новые проблемы и задачи. Снова приходиться находиться среди неверующих людей. Как тяжело там, среди тьмы, воссиять, показать пример. Мало того, я иногда попадаю под их влияние. То, с чем я давно покончила, снова напоминает о себе. Готовясь к сессии, занимаясь выпечкой яблочного пирога и суетным хозяйством, у меня мало времени для церковного развития. Теперь, мне каждая минута дорога и я, стараюсь по мере возможности, рационально использовать время, жертвуя часами сна. Все же, нахожу в себе силы заставить себя хоть немного, забывшись от мирской суеты позаниматься церковной литературой, перепиской нот. Знаю, что любящим Бога, призванным по Его изволению – все содействует к благополучию.
Жизнь, кажется, идет своим чередом. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем быстро идут, и их не воротишь, а я, с ужасом глядя назад, вижу – многое, что я могла бы сделать, не сделала по своему равнодушию. И вот снова мои чувства: находясь с молодежью, попадаю под их влияние, силой воли стараюсь сдерживать себя от всего пошлого, не нужного, сатанинского, но все усилия напрасны. Стоит мне хоть чем-нибудь маленьким, невинным, незаметным образом поддаться дьяволу, он омрачает разум и действует через язык, поступки.
Все чаще меня охватывает это нежное, теплое чувство – любовь. Это не церковная и недружеская любовь, а самая настоящая любовь к молодому человеку.
Я долго старалась погасить в себе это чувство, но после напрасных усилий я поняла, что без любви не может человек жить. Все верующие, дети Божьи, любили и любят. Да, этого нельзя отрицать: любовь помогает раскрыть в любящем человеке еще больше духовной красоты, нравственность и положительных качеств души. Любовь меня воодушевляет на труд. И я буду продолжать любить. Много можно говорить и писать о любви, но лучше всего почувствовать ее. Хотя внутренний голос говорит мне об отрицательном влиянии любви, но я не могу заставить себя отказаться от нее. Хотя я и говорю языками небесными, ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая и кимвал звучащий.
свечение, озаряющее всю внутренность своим томным и теплым сиянием.

Что это за глаза! Невозможно передать всю ту чарующую прелесть, волшебную и скрытую силу и красоту души, которую они выражают. И хотя я мельком, только несколько секунд видела ее, но они так глубоко врезались в мое сознание и такое неизгладимое впечатление и волнение души вызвали во мне, что, всматриваясь в их очертания и сейчас, закрыв глаза, они кажутся мне еще очаровательней, еще искристей. Прежде всего, это глаза глубоко затаенной скорби, грусти и мечты. И хотя, это детские глаза, но они так много выражают. В них совсем иной мир, чистая душа, неискушенная и искренняя. Просветы, образующиеся от загнутых кверху ресниц, придают им мягкую, выразительную доверчивость и дикость. Глядя на них сбоку, видишь взгляд, устремленный куда-то вглубь, в самую сущность предмета. Они подолгу останавливаются на одном предмете – птичке, ягоде, человеке, словно пытаясь понять самую сущность. Сколько бы я ни думала, сколько ни писала об этих глазах, они так и остаются для меня тайной. И большое счастье, если, я ее снова встречу ее с матерью. Но она на мать не похожа – мать рыжая, а она черноволосая, маленькая, худенькая девочка лет семи-восьми. В старом городе возле Крепостной Стены. Завтра опять туда пойду.
В ее музыкальной тетради появилась рапсодия в тональности Ре- минор.

ГЛАЗА МИЛОЙ
Улыбки, лица, взгляды,
Как будто на параде
Мелькают,
Исчезают,
Запоминаются,
Сверкают.
Но взгляд один,
Как ни какой.
Прозрачный, голубой,
Вонзился в душу.
И не знаю,
Иду ли я
Или летаю.

Он спал во мне,
И он воскрес.
Он отражение небес,
Он глубина,
И пульс земли,
И он дыхание души.
И вот теперь я в них гляжу,
И не во сне,
А на Яву.
Я вижу их,
А в них себя,
И я готова
Тебя любя,
В глаза глядеть
И не забыть,
Что только в этих,
Не в других,
Могу я видеть
Небо, солнце,
Тепло и радость
И себя.
В твоих глазах –
Моя судьба.

* * *

Сатана очень часто действует через мои мысли. Да и немыслимо, было бы, что бы человек жил без искушений – ибо, когда они проходят в сердце настает великая радость и ликование души за услышанные Богом молитвы. Лукавый всячески старается воздействовать на мой разум. Всякими ухищрениями хочет заставить меня изменить мои мысли, мои намерения и благие чувства, только в угодном для него направлении, то есть, поставив сети для неопытной души, старается запутать ее и покорить, как он сделал уже со многими. Но сила моя проявляется в немощи моей. Когда я разумом и естеством проникаю во всю глубину “тайну победы над грехом, когда мой разум светел и не омрачен пороками, стараюсь, немедленно прибегнуть к Господу и Он в любое время услышит и поможет. Утешайся Господом и Он исполнит желание сердца твоего.
Каждый день несет с собой что-то новое, загадочное. Каждый день отличается от другого и приносит с собой радости, тревоги, переживания, томления и душевное спокойствие. Каждый день меняются мои чувства, и расширяется мое мировоззрение. Если я высоко думаю о себе, то скоро ослабну. Если я, чересчур предаюсь земным помыслам, и разум мой отягощают пустяки, ничтожными делами, то после этого следует падение.
Если же я предаюсь Господу, то он все сотворит по воле своей. Иногда жизнь поворачивает так круто и так неожиданно для меня, что в начале не успеваю даже придти в себя.

Сегодня посетила картинную галерею в старом городе. Красота неописуемая. Особенно поразила меня картина “Потоп”. Кто однажды увидел ее, тот не забудет того восторга, который поднимает грудь в выражении эмоционального восприятия красок. Но что за точность – когда смотришь на черноволосого юношу, кажется, он сейчас откроет уста. Густые локоны, обвившие лоб и тень, образующаяся от них, настолько правдиво изображены, что, кажется, подойди поближе – пред тобой изваяние из мрамора. Сколько отчаяния, сколько тревоги в этом лице. А главное любви. Любви к жизни. Любви к невесте, может к жене или сестре, которую он держит на плече, спасая от воды. Это потрясающая картина, которое не постигается разумом, которое, даже испытав, не сможешь ни передать, ни объяснить, ни оценить всю прелесть, всю новизну, все совершенство испытуемого чувства – любить.
Почему я испытываю нравственное, даже физическое наслаждение, когда я наблюдаю за внешней красотой мужчин?. Какое-то трепетное волнение, наполняющее разум, охватывает меня при одной только мысли, что вот это прекрасное существо может быть моим мужем. Но, в силу нравственного закона, заложенного во мне, моим убеждениям, физически остаюсь, чиста от скверны. Но душа полна искушений, противоречий, соблазнов и интриг. Приходит на память моя старшая сестра. Но она, все-таки побуждаема была, не столько страстью, сколько предвзятостью и гордыней. Как бы там ни было, а она окончила плачевно. Но что же, я застрахована от этого? Вряд ли. Но, в общем, судьба, предначертанная мне свыше, должна свершиться вовремя и как нельзя лучше. Что бы ни случилось в моей жизни, я всегда выбираю самое лучшее из всего плохого и хорошего, чтобы не осквернять себя теми мелочами, которые угнетают душу. Куда делись те хорошие отношения между людьми, в которых человек не только правильно развивался, но и наслаждался? Везде нервотрепка, подозрение, недоверие, зависть – и все из-за мелочей, а в основном, наверное, из-за того, что никто не хочет шевельнуть пальцем в интересах другого.
Самое приятное общество – это семья Леонида Калиныча, где, не только отдыхаешь и наслаждаешься простотой общения и непринужденностью, но и воспитываешь в себе те добродетели, которые впоследствии послужили бы основанием для добрых начинаний и благих свершений, для блага людей.
Студенческая жизнь для меня столь заманчива, что я отрекаюсь от многого (кроме веры в Бога, любви и творчества), лишь бы ощутить всю полноту радости поисков и счастье свободы. Свобода пения и пера в Академии гораздо больше, так как дома поневоле приходится заниматься хозяйством, откладывая свои занятия. А, все-таки та вещь, которую я задумала писать, сможет лишь тогда быть полноценной, когда я буду иметь хоть какую-то базу и на основании исторических фактов (трактуемых коммунистами по-своему), создать то, что еще не создавалось, а именно художественное сценическое музыкальное произведение. Написанное, свом языком, свом стилем.
Я не сомневаюсь в том, что петь и писать я буду. Но вопрос где и как? А для разрешения этих вопросов еще предстоит решиться моей судьбе: поступлю ли в труппу ? Или останусь преподавать класс композиторский в Академии? Перееду ли жить в Варшаву, или стану женой Андрея? Масса вопросов вызывают у меня интерес, но вместе с тем я учусь терпению. Терпение и хладнокровность стали моими привычками…

И чего мне такая фамилия досталась? Драган это дракон. Хочу поменять фамилию. А что? Ванца неплохая фамилия. Только я ему не нужна…

Новые материалы к рапсодии в голове уже наметились. Три четверти. Трам, та-ра-рам, тра-рам. Та-ра-рам…

Двадцать три года ты Мария, подпираешь небо. И ничего не добилась. Поешь. Сочиняешь. Страдаешь. Ищешь… А что дальше?...

Я убегу от вас, люди, потому, что вас слишком много, потому что вы не те, потому что вы вызывающе вежливы и притворно милы. И все время просите. « Мария. Спой арию. Мария. Спой рапсодию. Ты талант. У тебя голос ангельский. »
Вы такие реальные, но такие ненастоящие!.. И такие жестокие. Куда мне от вас спрятаться?
У вас одно притворство и неискренность.
Я хочу… . А что я хочу? Иногда сама не знаю. Дом? Семью.? Любовь.? Славу и цветы?
Озеро. Солнце. Тишину.
А на берегу, в доме, люди. И, они настоящие, они не придуманные. Я их знаю. …Мое окно пятого этажа. Окна, окна, окна.
Я шагну в это окно и обрету весь мир. Или сделаю из окна амфитеатр мирового спектакля.
А самое главное, пожалуй, то, что вы люди, вдохновляете меня на творчество. О вас я буду петь, и сочинять новые полонезы, ноктюрны, рапсодии.
У вас разочарование. Надежда. Доброта. Благородство? И у меня.
Я их читала. Ваши мысли. Они стали моими. Ваши жизни я проживала сильнее вас и лучше вас.
Прекрасный отдых на окне для психики, утомленной вечной войной с соседями, реками крови и вездесущими духами злобных предков.
И почему мои предки сидели в Талергофе? Почему они не потомки Марии Терезии, Йогана Штрауса? Почему я не потомок Рокфеллера или Черчилля?
Драганы, Качмарины, Бодаки, Ванцы, Борики. Все славянские и австрийские фамилии. Грустные фамилии. Никчемные.
Надо покопаться в Ягелонском архиве. Может, найду фамилии предков из королевских кровей. Мария Валевская – любовница Наполеона. Или Дмитрий Бортнянский. Кстати, его дед из села Бортного, возле Мацины приходился какой то родней нашей бабушке. Может, действительно, там замешана и наша Драганская кровь? ...
Скоро экзамен по современной музыке. А я ее совсем, почти не знаю.
ЭВМ и музыка. Что-то нам читали про француза, греческого происхождения Яна Ксенакиса. У него архитектура, музыка и ЭВМ в одной связке идут. Но как все это соединяется? Надо голову сломать, чтоб понять заумь такую. Но к экзамену надо набрать материал… Жуть!...

« На первый взгляд, в музыке Ксенакиса, ничего не изменилось. Она сохраняет ту же жесткость, терпкость, категоричную ясность рисунка; ей присуща выразительность стальной конструкции, и в то же время радость грубого осязания живых тканей, сложно устроенных текстур. Как никто другой из авангардистов, за исключением разве что Вареза, Ксенакис смог привнести в звуковую область ощущения плотности и тяжести, тепла и холода, трения и рикошета. Он изобрел большую часть ставших теперь типовыми приемов авангардной инструментальной игры. Рассчитывая на ЭВМ "стохастическую" структуру своих опусов, Ксенакис разбудил в музыке дыхание доисторической природы и сделал мир ненасытно прожорливым к звуку; его творчество явило собой альтернативу музыке пауз, тишины, среды и атмосферы».
Скрябин и Чюрленис. Светомузыка. Живописная музыка. Музыка живописи. Декаданс в музыке. Модерн. Импрессионизм музыкальный. Наверно, я очень глупая. Ничего не понимаю. А ведь надо экзамены сдавать. И светомузыка, и Ксенакис, и декаданс в музыке.
ЭВМ и музыка. Полный бред и хаос. А что же будет через 20 лет?...
Я тихонько, чтобы не разбудить Стефана, собираюсь, затаив дыхание открываю дверь (которая, как полагается, издает неприлично громкие звуки) , выхожу на площадку.
Непродолжительная битва с замком, не пожелавшим закрываться, закончилась, как ни странно, его триумфальным поражением.
Лифт, конечно, не работает. Правильно, нечего в три часа ночи на лифте ездить!

Варшава - изумительный город. Иногда бежишь на учебу или с учебы (не опоздать бы на трамвай , иначе минут пятнадцать ждать придется) , вдруг какая-то неведомая сила вырывает из этой сосредоточенной целеустремленности, и ты видишь истинную, ничем не замутненную Красоту. Красоту города, красоту природы, красоту людей, красоту жизни. В этом есть, что-то божественно-иррациональное. Понимаешь, что находишься здесь и сейчас, все, что видишь реально, материально, но, в то же время сознаешь, что этого не может быть: слишком совершенно, причудливо, иллюзорно…
Варшава умеет успокаивать. Умеет сочувствовать. Умеет дарить подарки. Может рассмешить, а может поплакать с тобой. Как человек…

Разглядываю фотографии.
Первые две из журнала, остальное - мое.
Первая . Улица Маршальского , по которой я почти каждое утро хожу в академию.
Вторая. Что тут скажешь? Висла! И я на лодке в жутком коричневом платье.
Третья. Старое Място – Рынок. А вот это очень интересно. На заднем плане стена королевского замка . И храм Святой Екатерины. Здесь мы пели в прошлом году. Потрясающая акустика. Кстати, здесь у меня спина, горбатая я какая-то…
Вот и я стала столичной паненкой. А еще три года назад ходила по грязным темным улочкам Львова. Как быстро все меняется.
А вот неотправленное письмо к Андрею Ванца.

«Наша близость только в зародыше. Наши души только начинают соприкасаться. Наши пальцы еле-еле осторожно трогают тишину и темноту, наощупь, осязая пропасть между нами.
Темнота и тишина снедает и слепит наши глаза. А теплота сердца едва согревает. Озябшие чувства еле-еле дышат. Но мы идем навстречу нашей любви.
В тебе столько нерастраченной нежности, неразменянной мужской силы любви. Я замираю в восхищении перед наготой твоего открытого сердца, чистого и горячего, ждущего большой любви. Ты как огромный Везувий, ждущий своего часа, чтоб взорваться потоками лавы и залить волнами любви все склоны моего ландшафта… Я хочу умереть от любви.
Извержения вулкана еще не было. Пока бьют гейзеры горячих слов, и магма страсти искрится в черных глазах, заполняя огнем всю душу. Огонь бурлящий блуждает под сердцем, подкатывая к груди. Знойные, иссохшие губы иногда издают стон любви. Но я жажду вулкана. Подари мне Везувий.
Любовь ярче молнии, глубже океана, шире вселенной, крепче смерти. Она слепит, возвышает, укрепляет столпы вселенной. И она скромна, как ты Андрей, тиха и беззаботна, как твоя стать. Незаметна, ненавязчива, не ищет своего. Она все отдает.
А еще Андрей, я сделалась натуралистом. На подоконнике поселились мотыльки-бабочки. Такие пестрые, разноцветные. Я с ними разговариваю и через них передаю тебе приветы. И еще мои песни. Я пою им песни, чтоб они эхом на крыльях через Карпатские горы до тебя долетели.
Эти песни лишают меня сна. Такие живые и сочные. Я их записываю для тебя. Они порхают как Муза. Прилетайте чаще ко мне. Крест и блаженство мое…. «

Художественный вкус и сценический образ, вырабатывающийся во мне, заставляет не только думать о моем будущем творчестве, но и создавать образы, сюжеты, зарисовки, которые еще не имеют четкого стиля и формы. Но мне кажется, я уже ощутила свой стиль. И хотя, он еще не отработан все же – я пою правдиво и искренно в своем стиле. С одной стороны – жизненные неразрешенные проблемы, теперь навалившиеся на меня, вносят в жизнь какое-то трепетное ожидание осуществления моих дум и чаяний. Но, в большей вероятности, совершится именно то, что мне предначертано. Но та колея, в которую я постепенно вхожу, для меня не только интересна и увлекательна. Но, что я чувствую, это моя родная стихия. Эта стихия поиска и выработки своего стиля. Поиски истины, поиски Бога в самой себе и в окружающем меня мире, поиски художественного отображения внутреннего мира верующего человека в ХХ веке. А этот мир настолько интересен и разнообразен, что требует и детального изучения, и некоторого профессионального навыка, и главное, правдивого воссоздания тех образов, тех идей и мыслей, которые живут в нем.

От любви ты никуда не денешься, придет в свое время. Прекрасно любить, когда знаешь, что тебя любят безмерно и без границ, особенно когда эта любовь взаимна, когда два человека любят друг друга так, что им больше ничто и никто не нужен. Они любят и это их преимущество. Этого никто не отнимет, не заберет – это их собственность. Но если полюбишь ты, как говорят – до потери сознания, а тебя нет – какая это мука! Одни страдания от той любви, но любить, не страдая не возможно.

Выписка из славянского дневника. За что ее хотели посадить.

Я ощутила трепет от предвкушения своих влияний и предложений человечеству, которое изнывает и не может ощутить счастье. Богатое литературное и музыкальное наследие оставили мои предшественники по улучшению человеческого общежития. Едва ли можно создать что-то лучше, но дополнить, внести свое личное, сокровенное, можно. Хотелось бы, чтобы это было новое, современное. Облагораживающее или лечащее душу и сердце произведение, Чтоб оно могло бы спасти человека от падения в невежество, а может, для кого-то послужило бы опорой, или же, маяком в исканиях.
Нужно научиться, на лету подхватывать мысль и настроение эпохи.
И пусть меня не смущает, та громадина противоречий в обществе, в церкви, в душе, которая вопиет к справедливости сердца. Как истинная патриотка своего народа, бросаю правду в глаза своей эпохе, во всей ее неприглядности.

Посвяти себя всего единой, однажды выбранной цели, прислушайся к своему внутреннему голосу – не зовет ли он тебя в неведомый край? Не внушает ли тебе прекрасные мысли? Не возрождают ли они в тебе, забытую тобою доброту? Что если бы ты внял призыву голоса и щедро одарил всех своей добротой? – Не думаешь ли ты, что тебя бы осмеяли как скучного филантропа.? (Речь о мужчине, ибо женщина еще может пожертвовать своей плотью и убеждениями, но материнством – нет). Но ты, каменной закалки, энтузиаст славянской идеи, последователь идей Христианства. Разве не станешь кричать голосом пророка о том, что сердце наше, мысли наши, душа и тело погрязли в грехе? А нищенское одеяние творческой мысли вопиет к выродившимся гениям, продвигавших вперед людской дух. Пусть дух, вздымающий глыбы неверия и безрассудства с твоего сердца, увлечет тебя в самую гущу скупцов, гордецов, убийц и прелюбодеев. И тогда, истинный христианин, убедись в подлинности твоей веры, в искренности твоих убеждений .– Слова твои, мысли твои, вера – одни и те же?
Зачем нужен ПОРП и Зенон Косидовский, когда у меня своя голова варит и воображение не хуже их, а фантазия еще лучше. Что говорить о снах? У них сны прямолинейные и однотипные..
Вот будет смеху-то лет через 10-15 лет, как сейчас смеху из кукурузной политики, из Гомулки и из ПОРП. А мужик как был бедняком, так и будет им. А стекольщик, как дул стекло, так и будет, будет радовать своими легкими людей. Ведь в легких у него воздушные шары и лебеди, замки и волки, стаканы и рыцари. А как он их выдувает? – Волшебство! Подумал, выдул и сделал. А ну-ка ты попробуй: придумай, нарисуй, выдуй, вылей, вылепи – сделай! Слабо? А я могу. Хочу – ля верхней октавы, хочу композицию славянскую на бумаге, на стекле, на металле. А не хочу… Больше всего не могу. Нет времени, нет денег, нет вдохновения.
А ведь зарплата у нас среднестатистическая – 380 злотых. А у меня 100 злотых стипендия…. А расходы.? Питание – 50 в месяц, носки, платочки, рубашки, колготы , тетради ноты. И получается – расходы 100 и приход 100. А накопления? 30 злотых долг пану Стефану за квартиру. Надо будет согласиться на этот концерт с бальными танцами. Обещали выплатить по 250 злотых. Проклятый загнивающий социализм и запах западной свободы…

- Бабушка Анна – Мария. А дальше страницы вырваны, - сказала обиженно внучка Надя, дочь младшего сына Николая.
- Да, вырваны. Мне стыдно за эти страницы моей жизни.
- А что там было написано?
- Я знаю, - усмехнулся Андрей в седые усы.
- Эндрю. Не надо ворошить прошлое. Мне больно об этом вспоминать.
- И мне было больно, когда ты рассказывала об этом павлине. А потом из – за него я еще четыре года просидел в колонии.
- Ой. Как это в колонии?
- Дед. А. Дед. Ну не томи. Расскажи.
- Бабушка. Какой павлин? Расскажите.
- Вашей бабушке вскружил голову композитор из Варшавы. Только она не говорит его имени. Певец и импресарио, – подтрунивал Андрей. - У них были совместные концерты на фестивале в Сопоте…
- Да, - покраснела седая Анна. - От него всего девушки без ума были… – Кароль Войтыло положил конец нашему романтическому увлечению.
- Это моя тайна и стыд.
- А где листочки из дневника черного?
- Спрятаны… . Нет. Это нельзя читать вслух. Там столько светских и похотливых мыслей. Я, ведь чуть с ним не уехала в Прагу. Но, Иоанн Павел меня остановил.
- Вот они. Эти листочки, - сказала Анна, доставая их сложенные пополам из-под обложки черной тетради. - Только я одна смогу это читать вслух, - сказала Анна Мария. Усталым, но задорным взглядом обвела всю родню, остановила свой взгляд на Андрее…
- Я знаю эту историю. Читай.
Анна была признательна ему за его великодушие. Было видно из ее румянца и ее бодрого голоса, что ей доставляло огромное удовольствие вернуться на 50 лет назад и вспоминать пору романтических увлечений…

СЛАВЯНСКАЯ ТЕТРАДЬ.

Первая Встреча с Казимером Фецко.

Энергично забираюсь на подоконник, который служит ложем, моим пристанищем.
Мой взгляд рвется вдаль, преодолевая огромные расстояния. Туда, за океаны и горы. В неведомые края, из пыльной и душной Варшавы. Я встаю на высокое окно, открывающее путь в иной мир. Не мой. Чужой, неизвестный, чарующий, манящий. Но, странное дело. Этот мир стал моим. Близким и до боли знакомым. Здесь знакома каждая деталь, черта, предмет, обители. Наблюдаю жизненную жажду, момент истины, наравне с радостью, горем, удачей. Я не попутчица, и не наблюдатель. Я живой участник театра открытого мне пространства.
Волшебное окно указывает на сотню таких же варшавских окон, расположенных по всей улице Маршальского и Восточной стены.
Окно напротив.
Студенческая семья. Она беременна на восьмом месяце. Он учится и работает вечерами на подноске угля и топлива на верхние этажи. И к пану Стефану иногда подносит уголь, когда холодно. Она целый день дома. Скучает, иногда читает, выходит прогулять себя и малыша в утробе. Он изредка днем после лекций прибегает поцеловать ее в розовые пухлые губки и забросить в молодой желудок какое-то, серое питательное вещество, которое совсем не пахнет едой. Я даже на расстоянии чувствую, что ему не нравится, как она готовит. Но он ее любит. А с милой и рай в шалаше.
Окно на пролет выше. Одинокий, впрочем, не страдающий от отсутствия подруги саксофонист, заставляющий соседей жить ритмично, весело и зло. Злость на него срывают все. Особенно, когда на него нисходит вдохновение, и он среди ночи начинает выводить свои рулады и трели. Парень работает по ночам в клубах. Надо оплачивать дорогое жилье, дорогой инструмент и стиляжный костюм, в какую-то немыслимую бордовую полоску. Однако в редкие выходные, ди-джей устраивает вечеринки-оргии. В эти вечера, я покрываюсь пунцовой краской стыда и смотрю в другое окно. Большое усилие надо над собой сделать, чтоб запретить себе, смотреть на обнаженные тела в его ярко освещенной комнате.
Другие окна уже темные. В темноте быть может, разыгрывается тяжелая сцена убийства или прелюбодеяния. А может, романтического свидания при свечах. Но это их жизнь и их время.
Их время. Своей роли у меня нет. Заучиваю мелодию по нотам из Травиаты на польском языке. Скоро полночь. Актеры уходят за кулисы, плотно зашторивая портьеры, опуская жалюзи.
Сегодня я прожила только две жизни, силы оставляют меня. Запах цветущих каштанов усыпил мою христианскую добродетель. Я хочу танцевать.
Не смотря ни на что, я готова сыграть свою роль, в своей жизни.
Моей жизни. Не чужой. И уж, я то сыграю блестяще свою роль…
И, вот он ворвался в мою жизнь внезапно. Из моих снов. В тот же вечер.
Я почти опустила занавес в своем театре. Но на мгновение остановилась, и, открыв окно спела арию Виолетты Валерии :
В веселье жизнь прелестна,
И быть свободной и беспечной…

Казимеж Де Фецк.
Мы познакомились через окно. Шел мелкий дождь. Цвели каштаны. Их запах дурманил воображение. Ничто не предвещало спонтанности этой встречи, кроме томящейся груди и мелкого апрельского дождика, который при желании более тщательно проанализировать ситуацию, мог придать налет романтичности и мистичности событиям, происходящим той ночью и вальсирующим последующим двум неделям счастья и горького разочарования.
Он, молодой щеголь, статный, образованный ( как мне казалось ) прирожденный актер, импресарио. А, как выяснилось потом, еще и импресарио Жоржа де Годзинского. Он приказал своему водителю ехать на улицу Маршальского по адресу, где его ждал один важный чин из Польского Радио Владислав Шпильман. Для подписания контракта. Чтобы назавтра выспаться и устроить концерт в Доме науки и культуры. И продолжить свое польское рандеву в Сопоте, Мальброке, Познани с новыми талантами, которые, к сожалению, у него иссякали очень быстро, по причине не столько его безвкусицы и всеядности, сколько слишком завышенной самооценки
Он остановил машину в арке, а сам вышел в ночь спросить у кого-нибудь, какой это дом.
Вышел из машины и обомлел. Дверь осталась в его руке. Он держал ее, боясь всколыхнуть воздух. И пошел на голос Виолетты. То, что он увидел в окне пятого этажа, показалось ему миражом, фата-морганой. Девушка в лунном сиянии, пела ангельским меццо-сопрано партию Виоллеты Валерии. Он дослушал ее до конца, и забыл, зачем он здесь, и что он ищет.
- Паненка. Как вас зовут? У вас красивый голос.- Крикнул он.
- Я знаю. А вы кто?
- Я - Казимеж . Ищу дом сорок три. Может, вы знаете пана Шпильмана?
Не знать пана Шпильмана мог только совсем новенький в Варшаве.
Я быстро сообразила, что этот незнакомец вовремя появился. Так как к Шпильману у меня уже была рекомендация, но я стеснялась такой важной персоны. Он, все-таки директор польского радио и телевидения.
- Подождите. Сейчас спущусь и покажу дом.
Что-же, надеть? Какие духи на запястья? А распятие брать? Какой платочек? Зачем я ночью иду с незнакомым мужчиной? Анна, остановись!?.
Но ноги сами вынесли меня на лестницу, в лифт, в его распростертые объятия.
В темно-голубом платье с золотой нитью, в легкомысленной шляпе с вуалью я спустилась на площадку первого этажа. В моем облике появилось что-то заискивающее, жалостливое и до боли грустное. Он это почувствовал. Он опытный сердцеед и знаток женских слабостей, сразу усадил меня на заднее сиденье роскошного лимузина и спросил.
- Куда едем? Черный кот? Мираж? «Кви про кво»? Морской глаз?
- А как же дом 43? Пан Шпильман?
- Завтра. Завтра. А что вы с ним знакомы?
- Нет. Но…
- Никаких но. Завтра вы будете у него записываться на радио.
- Кто ваш импресарио? Как? Вы еще учитесь? Да, вам надо выступать на главных сценах Парижа, - льстил он мне.
Я ему все рассказывала, смеялась без умолку, и поправляла капризную прядь челки с левого виска. И делала это так просто и незатейливо, что Казимер влюбился в меня сразу и бесповоротно.
Уютно. В лимузине пахнет кожей и дорогим одеколоном. Приятное тепло, от глотка виски с содовой, предложенного хозяином, разливается по телу. Сердце стучит громче. Его огромные глаза смотрят заинтересованно, а губы с тонкими усиками паныча так близки. Дыхание обжигает. Невесомость. Состояние абсолютного счастья. Я думала, что умру от влюбленности к его глазам и губам, к его густой как смола шевелюре. Голос у него обворожительный и пленительный. Проникает внутрь и наполняет грудь истомой и теплом, изматывающим все тело.
Пока ехали, разговорились. Он подписал контракт с Жоржем де Годзинским и Ежи Петербургским, об их концертах в Варшаве и в Сопоте. Ежегодные польские фестивали в Лесной Опере имени Рихарда Вагнера , на самом лучшем курорте Европы решили превратить в международные фестивали музыки. Уже есть постановление Правительства о придании статуса городу Сопот, как столице музыкальных международных фестивалей.
Сопот , не случайно выбрали местом проведения фестиваля молодежи и студентов.
От Варшавы до Сопота, всего три часа езды на авто. Можно и на пароме до морского порта Сопот из Гамбурга, Петербурга. В Сопоте уже энергично кипела работа. Вернее она уже заканчивалась. Начало фестиваля через неделю.
В Варшаве и раньше всегда было много студентов, и это отнюдь не откровение. Очень заметно, что они составляют крепкий и веселый костяк города. И варшавяне с гордостью говорят: « наша Политехника пошла», « наш Университет развлекается». А про Академию Шопена особое мнение: « наша гордость». И они были правы . Студенты Академии развлекали горожан всеми видами искусств. Классические произведения, оперные арии, современные шлягеры, зарубежная эстрада. Ведь в Академию брали особо одаренных, и не только из Польши. В разное время здесь учились уважаемые классики. Чюрленис, Карел Ирд, Дмитрий Гнатюк, Зигмунд Носковский. У варшавских студентов особый статус в городе. Для них везде двери открыты. И для них Народова Рада отдала всю подвальную, подземную, темную, интимную часть города. Студенческие клубы разбросаны по всему городу. Вход туда по фейс - контролю. Лица старше тридцати туда не допускаются. Подвальчик, несколько уютных комнат, обставленных с предельной простотой, небольшой бар, скромные холодные закуски, иногда пиво. Чаще - кофеварная. Кофе здесь «пропускают» по 15 чашек за вечер. Правда, чашка размером с наперсток. Стены расписаны самими же студентами из худграфа. Самая большая зала миниатюрная танцплощадка. Она же - концертный зал. В клуб приходят когда угодно. Особенно здесь людно сентябрь и октябрь. Как же? Новые студентки. Их надо окучить. Глядишь и свадьба скоро. Студенческие свадьбы - всеобщее веселье. Такое впечатление, что студенты не учатся, а развлекаются, женятся, разводятся, рожают. В клубе спорят до хрипоты о современном положении Польши в мире. Нет ни дежурных с повязками, никаких либо ограничений. Просто, никому в голову не придет нарушить добрую традицию посиделок, дискуссий. К фестивалю в Сопоте открылось еще восемь больших студенческих клубов. Там сейчас активно идет подготовка к «балу оборванцев». На этом костюмированном балу будут все костюмы народностей мира всех сортов и фасонов.
- Ты так интересно рассказываешь о Варшаве, - сказал Казимеж. Наверно, ты родилась здесь? Мы незаметно уже перешли на «ты».
- Нет. Родилась в деревне Раздолье, Краковского воеводства. Когда мне было семь лет, после операции « ВИСЛА», нас переселили, насильно на Западную Украину. И уже оттуда я поступила в Академию Музыки. Ну, а ты?
- У меня все просто. Я баловень судьбы. Папа хормейстер и импресарио музыкального театра.. Мама известная певица. Меня по всему свету таскали на гастроли. И еще у меня оказался слух. Обычно природа отдыхает на детях гениев. Значит, мои родители не были гениями, что у них такой талантливый сын родился. Но мои способности стряпчего и юриста затмили мои дарования в пении. И я уже три года не пою. Только устраиваю концерты знаменитостям. Я уже выступал с гастролями в Праге, Львове, Киеве. Со мной пели Жюльет Греко, Георг Отс, Марыля Родович. Ричард Смайлз из Ливерпуля обещал прислать мне пластинку Биттлз. Ты слышала Биттлз? Это суперсовременная эстрада. Это смесь джаза, эстрады, классики. Я послал приглашения начинающим популярным исполнителям: Эдите Пьехе и Анне Герман, Матвею Блантеру и Ежи Поломскому. А ты знаешь, что я помог Эдите Пьехе с ее «Червоным автобусом « на телевидение попасть?
- Да я слышала Червонный автобус. Отличная штучка. Шлягером уже стала среди студентов. Но, я не такая известная, как они. Но кое-чего добилась. У меня есть свои сочинения…
- А ты слышала вот это? – Казимеж спел полкуплета из репертуара Итальянского Чудо мальчика Робертино Лоретти..
О, мое солнце…
Мы уже поднимались по ступеням ресторана Мираж. Водителя с машиной отпустили.
Голос у него так себе. Средненький. Но слух есть. Если б с ним позаниматься, то можно поставить. Одет он, как щеголь с иголочки. Костюм ладно скроен и покрой модняцкий. Только не нравится мне, что он со мной под руку идет, как с собственностью какой-то. Я отстранилась и зашла в дамскую комнату. Подошла к зеркалу. Сомнения меня грызли изнутри, выворачивая наизнанку все закоулки совести и целомудрия. Я стыду приказала уснуть, а на совесть повязала повязку, ослепив ее на время.
- Как же надо себя не знать и не любить, чтоб не видеть раньше такую красоту.- огорчилась я. - Я, одновременно и любовалась своим отражением, и мне было страшно от плотно облегающего мою талию темно-синего платья с золотой нитью. Захотелось снять перед своей красотой шляпу с вуалью. Но дверь в дамскую комнату открылась, и властная рука Казимера потянула меня в зал. Нам дали столик возле сцены. В зале все зашушукались и смотрели в нашу сторону. Капер, или шафер, объявляющий номера программы подошел к микрофону и заговорщицким тоном произнес.
- Дамы и господа. Панове, и паненки. Когда на улице цветут каштаны, душа просит чего-то особенного. У нас сегодня особенный вечер. У нас в гостях известный импресарио Казимер ДЕ Фецк. Он нам преподнесет юную, талантливую вокалистку. Поаплодируем им.
Он галантно встал всем поклонился, взял мою правую руку и силой вывел на сцену. Сцены я не боялась. Больше сотни концертов уже было. Но здесь меня силой вытолкали на сцену. А насилия я не выношу.
- Я хочу вам представить певицу, будущую славу Варшавы. Нет Польши. Скорее всей Европы. Анна – Мария Драган.
Что-то было язвительное в его похвале. Какое-то фанфаронство и ребячья неуклюжесть, граничащая с неуверенностью.
Сначала он сам спел Ямайку, затем Венок Дуная.
А Очи черные, мы пели уже вместе с ним. Ах, как он пел «Очи черные». Овации и аплодисменты вскружили мне голову. Я готова была идти за ним на край света. А когда со сцены ресторана раздалось его грустное … всегда быть в маске - судьба моя … - Сердце мое было совсем разбито и пламенело страстью к … этому чистому, к этому лучистому… золотистому, волнующему вину забвенья, страсти волненья…
Слова и музыка, ритм и овации меня совсем околдовали. Я потеряла счет времени.
Он прошептал мне, что-то на ухо, и я танцевала на сцене вместе с ним до рассвета.
Оркестр начал играть прелюдию из Травиаты. Я и раньше пела арию Виолетты Валерии .
Но сейчас румянец и влюбленность, восхищение перед Казимером, придали моему голосу нежную силу любви и глубину чувств.
- В веселье жизнь прелестна, быть свободной, быть беспечной, в вихре света мчаться вечно….
- Пока любви не знаешь, и не знаешь тоски сердечной, Любовь весь мир наполняет, силой могучей, светлой и чистой…
Наши руки соприкасались, глаза блестели. Сила любви, чувство влюбленности было магнетическим. Зал заворожено следил за нашими движениями души. Оно завораживало нас и всех зрителей. Мы не замечали аплодисментов. Смотрели друг на друга и кланялись.
- Я поняла, чего мне не хватало в моих концертах раньше, - сказала я, задыхаясь от счастья.
- Чего-же ?
- Полноты и глубины чувств.
- Но, ведь так можно сгореть в пламени. Прямо на сцене. – Возразил он.
- Нет. Все самое сокровенное оставить себе. А полноту и силу чувств отдать людям.
- Но ведь они не оценят, не поймут, – улыбнулся Казик.
- Поймут. И примут с благодарностью. Нас же приняли сегодня.
- А ради чего все это? Тебе, зачем это нужно?
- Ради того, чтоб донести до зрителя и слушателя красоту, смысл, гармонию.
- У тебя это здорово получается. Но, ты еще что-то не договариваешь. Что-то есть высшее. Наверно, какая то сверхзадача?...
Уже светало. И пора было кончать эту бессмысленную болтовню и философию. А мне к десяти надо быть на занятиях. Мы мило расстались и договорились, что я его в следующий раз сильно удивлю. Я знала, чем его удивить. Он ни разу не был в замке Мальборк. А по дороге в Сопот сделать небольшой крюк и остановиться на осмотр замка – впечатлений ему будет на весь год. Я то знаю, на что такие натуры реагируют.
Два дня я находилась в блаженном состоянии и не верила своему счастью. Владислав Шпильман меня пригласил на запись сольного концерта с арфой. Благодаря этому, Казимеру де….
Какой, же он де? Скорее Бе. Цоб - Цабе. Навела справки. Узнала только, что он действительно импресарио. Но где живет, где родители, и какое гражданство не смогла узнать. Впечатлений набралось море.
За три дня до Сопотского фестиваля, поехала с ним в Мальборк на автобусе.
Когда автобус подходит к Мальборку, на мгновение видны высокие стены и башни замка со шпилями. Они тут же скрываются за деревьями. Кажется, что промелькнула за окном, неведомо откуда взявшаяся, иллюстрация к роману Жюль Верна Тайна Карпатского Замка.
В применении к Мальборку, все преувеличивающие эпитеты не выполняют своей роли надлежащим образом. Слишком необычно это сооружение. Когда находишься посредине одного из многочисленных дворов, создается впечатление, что стоишь внутри самой маленькой деревянной матрешки, только стенки у матрешки прозрачные, так что видны все последующие дворцовые дворы с башенками. Это потому, что даже над самой высокой стеной, обязательно возвышается еще стена, или башня, или крыша. А над ней еще и еще. В любом углу двора можно найти какую-нибудь дверь, калитку, или ворота, свернув в которые, попадаешь в лабиринт крытых двориков и укромных, интимных мест. Туда то я его и влекла за собой.
В этом было мое преимущество. Он не догадывался, что я расставляю ему сети. За подъемными воротами с изображением Георгия Победоносца, я легко отыскала Дом Великого Магистра и начала свой рассказ о крестоносцах, тамплиерах, иезуитах. Украдкой поглядывая на него. Интересно ли ему?
- Откуда у тебя такие познания? – удивился Казимер.
- Книги умные читаю.
Логическая цепь никак не замыкалась, и в сети с ловушками, которые, я ему расставляла в своей наивности, он не попадался. Я подключила свое обаяние и кокетство. Спела средневековую балладу о прекрасной леди на английском языке, чем привела его в восторг.
- Анна. Я в тебя влюблен, по уши. Выходи за меня.
Ну, я уже была готова к такому повороту. Поэтому, как ни в чем не бывало, наивно спросила.
- А твоих родителей не надо спросить?
Он сразу загрустил, опустил голову, и промямлил.
- Но мы же взрослые. Зачем нужны предки?
- А, Церковь? У тебя есть духовник? Ты у него спросил благословения?
- Какой духовник? Ты что, в средневековье хочешь опуститься? Индульгенции захотелось?
Здесь, уж я сникла вся, завяла, и язык проглотила. Как же с ним дальше то встречаться? Он же безбожник, атеист, ловелас. Я его совсем не знаю. Он такой чужой. О чем мне с ним говорить всю оставшуюся дорогу до Варшавы? О радиоконцертах? О турне? О Сопоте?
Я начала вспоминать все наши разговоры. В основном говорила и щебетала пташка. То есть, я. А он только нахваливал и делал комплименты и вставлял междометия. Ах, ох, Вот, даешь, умница и прочая бессмыслица.
Видимо, ему невдомек было догадаться о моей холодности, и всю дорогу до Варшавы в автобусе он ныл как маленький.
- Анна. Выходи за меня. Ты так талантлива. Я буду твоим импресарио. Устрою тебе концерты в Париже, Риме, Нью-Йорке.
Он сам уже начинал верить в свою исключительность и талантливость. Ему мерещились огни рампы в Париже и долларовые мешки в Нью-Йорке. Он размечтался о новом лимузине, на котором он приедет в свой родной город Львов. И все горожане, Львовская интеллигенция и холопы с вокзала будут завидовать, какая у него красивая жена, и какой он удачливый воротила.
- Купим с тобой дом во Львове. На какой улице ты там жила? На Кульпарковской? А я на Высоком Замке – Подзамчева.
- А что ты еще умеешь делать, кроме, как устраивать концерты?
- О, я многое умею. Статьи пишу, отчет могу составить, баланс, дебет с кредитом свести, учился в секции каратэ. Приемы знаю, любого прощелыгу на лопатки положу.
Но меня он на лопатки не положил. Я раскусила его на вторую неделю нашего знакомства.

На Сопотском фестивале я пела под арфу « Тих и красив был тот вечер «.
После меня пела Анна Герман « Танцующие Эвридики «.
Потом пела Эдита Пьеха свой, уже знаменитый « Червонный автобус «.
Вообще программа была насыщенной на пять дней. Певцы и исполнители со всей Восточной Европы. Некоторых я знала заочно - Ежи Мильяна, Понайот Бояджиева. А пластинки Годзинского и Петерсбурского у меня дома лежат.
Из классических произведений только Анджей Хиольский пел из оперного театра Варшавы и я - Анна Мария Драган.
Вообще-то лучше б не выступала. Не та это площадка. И не та акустика. Арфу мне тащили с Академии на грузовике вместе с другими инструментами для эстрадных подпевок и сопровождения других номеров. Но, поскольку, арфа числилась за мной, и я за нее отвечала. Шлиманн включил в программу и меня. Это концертная площадка для эстрадных исполнителей современных шлягеров. А арфа, рояль, скрипка здесь смотрятся неуместно. Я чуть-чуть разочаровалась. Мой энтузиазм начал угасать. Неужели мне придется всю жизнь таскать с собой арфу, и зависеть от таких как Казимер? И бороться за славу, почет, признание?
Не лучше ли вернуться в Церковь и быть полезной матери-церкви.
Знающие люди меня предупредили, что в Сопоте на Балтийском взморье, в это время года дуют прохладные ветры с Балтики. И я оделась теплее. Но остальные то не знали. Великие и начинающие артисты почти все ходили к концу фестиваля, кто простуженный, кто с воспаленными глазами, а кто и с воспалением легких. Следующие фестивали проводили не весной, а в конце лета. Когда нет опасности мистраля и сирокко. Но я не убереглась. Простуда меня достала. И я слегла. Даже к экзамену первому не выздоровела. Но зато было время подумать, помечтать и сделать новые записи в дневник….

О. милый сердцу запах жженого можжевельника, с чем можно тебя сравнить? Ты не повторим и обаятелен. Твой учитель, Никифор Акимович – выпускник Воронежской гимназии, а потом политехнической школы. Только он один оставил теплый след в душе от баптистской церкви в Бориславе. Сколько ума, юмора, обаяния и никакого давления на мою юную неокрепшую душу и сознание. А какая музыкальная культура! Бортнянский, Архангельский, Воевода: Херувимская песнь, реквием, Душе Моя. А уроки сольфеджио. А первые упражнения с церковным хором. Кто знает, может именно тогда, я поверила в свои силы, в свой талант и ум. Мне только 13 лет, а я уже регентша церковного хора. И все благодаря этому милому старику с бородой, как у Карла Маркса, но отнюдь не с его убеждениями. Родился в Воронежской губернии в конце прошлого века. Рос в семье мещанина – шестым ребенком. Очень часто любил вспомнить об учебе в политехнической школе – теперешние ПТУ. О работе в качестве мастера на Воронежском авиационном заводе. А сестра моя старшая помнит – как он был директором музыкальной школы в Бориславе, был партийным деятелем. Ходил с трубкой во рту и все горожане знали и уважали его за его интеллигентность, доброту и улыбку живых глаз. Не одну семью он спас во время голода после ВОВ. А меня спас от душевного банкротства. Только от него шел едва уловимый запах можжевельника, только он научил меня музыкальной грамоте и сольфеджио. Говорят, он сейчас в Хмельнике управляет хором и имеет вторую молодую жену. Первая умерла в 70 лет. Но с его темпераментом, здоровьем и талантом, надо иметь, по крайней мере, трех жен и трех любовниц. И хуже, он от этого не станет. Кто его знает, не будь у Пушкина такой любвеобильный темперамент и не будь он повесой и развратником разве он написал бы такие шедевры русской словесности, разве раскрыл бы он такие глубины человеческого и женского естества?… А Путаны, которых заклеймили в нашем обществе грязью и изгоями. Может, только благодаря им, еще светят в ночи на земле , барды и поэты, музыканты и самородки.
Симфония запахов. Многие потеряны, другие рецепты забыты. Флакончики разбиты, обоняние зачерствело. Дайте мне тайну запахов и их рождения, и я осчастливлю человечество.
Пахнущие черешневые сады, запах костров, аромат нивы и вспаханной земли.
А посадить сад по Вольтеру? И построить дом с Голландским камином? Что останется после меня? Хоть сад, дом, дети. А для себя что?. Остается – искусство, пение, сад. В искусстве я слаба. Детей у меня нет, а сад только руками и любовью взращивается. Что мне до разлагающейся польской интеллигенции и завравшихся коммунистов?. У меня три кита и я буду не я , если не сделаю из искусства пения – мини шедевров, , а из сада – картинку. Деньги – мусор. Но хорошо, когда этого мусора много, ими можно унавозить благодатную почву творчества. И бедные те люди, кто не умеет трудиться, ни руками, головой, чтобы и мусора было много, и самому быть счастливым и другим.

Умные люди потому считаются умными, что знают больше чем другие. Гений лишь потому гений, что, создавая что-то гениальное, он предлагает человечеству нечто предвосхитившее настоящее.
Начиная с Соломона и, кончая Моцартом. Многие гении были признаны еще при жизни и, тем более после смерти. Путь гениальности нелегкий. Потенциальных гениев много, но в силу слабости характера не могут продвинуть свои идеи по реконструкции мира. Толстой тоже был таковым, пока не преодолел барьер, разделявший его сознание и слог. Едва этот барьер неуверенности был преодолен, как полились его пылкие, уверенные слова о низменности человеческих правил, о несправедливости законов и тут же предложил свое виденье счастья и иной путь, минуя революции и социальные перевороты.
Надо выработать в себе силу воли, силу слова, нравственно-духовную силу, способность убеждать человека, группу людей. Достигнуть такой силы убедительности своего пения, жестикуляцией, что бы заинтересовать любую аудиторию своей проповедью. Надо многому учиться.
Приходиться идти на ощупь, как слепой. Но еще труднее быть уверенным в правильности выбранного пути. Ведь сколько было тщетных поисков, ненужных страданий и обманутых надежд. Да, Христос был и есть моим единственной путеводной звездой. Как, оставаясь современным человеком нести в общество весть благую. Опираясь на опыт классиков, можно стать деятельной личностью.
Порой одолевают сомнения – не поздно ли? Может и поздно, а может и во время. Разве приобретенный опыт не может мне быть помощником в моей идее преобразования общества. Хотя я признаю, что многие предшественники изнывали от назойливой идеи преобразования, кончали жизнь самоубийством, но едва ли я так кончу, поскольку у меня преобладает жизнеутверждающая сила, и еще уверенность в том, что мне есть, что сказать миру. А так как у меня беспокойный характер, то до самой смерти буду искать, критиковать, любить и ненавидеть. Напряженная работа и усилия над собой способны многое сделать. Нервирует несоответствие морального кодекса строителя коммунизма и нравственный облик современника. Что бы я сейчас отдала за то, чтобы гений Толстого восстал против этого.
О, славянский гений возродись, восстань из праха социализма. Мы уже сыты по горло пятилетками, съездами, планами. Во что превратился славянский народ, вся гвардия славянских государств?
Хотя не надо умалять роль славян – благосостояние людей, образование всем теперь доступно. Нужно отдать должное славяне многого добились. Жилось ли когда-то крестьянину, так как сегодня? Мечтал ли когда-нибудь рабочий о таких возможностях? НТР – стала действительностью. Гений науки совершил переворот, ворвавшись в быт человека. Что же, благодарю родную партию за то, что я одета, обута, сыта. Спасибо вам мои дорогие, что созерцаю, мирное небо не через решетку, свободно дышу и наслаждаюсь природой. Я искренне признательна Советской власти за то, что детство мое счастливое, и я не голодала. Да разве можно перечесть все то, за что я признательна своей Родине. Да ведь только из любви к Родине, я совершаю паломничество по головам предков и современников, что бы принести в людские сердца свою боль и счастье.

Мне жалко вас, люди, живущие, без родины. Зачем вы покинули страну? Неужели вам было невыносимо жить? Нет, вы смалодушничали. Оставили Родину на произвол и опустошение. Где ваш патриотизм и гражданская совесть? Это ваша слабость и низменность интересов, от пупка и ниже. Разве может человек жить без Родины? Пусть она будет самой ничтожной, пусть она преследует тебя, но изменить ей – это предательство, это значит лишиться отцовского и материнского благословения. Отрезать питательный корень, согревающий душу. Сомневаюсь в том, что за океаном вам хорошо.
Анна Герман рассказала мне грустную историю о своих гастролях в США. Она туда ездила с сыном и с мужем Збышеком. Сын там родился в первую поездку три года назад. Так вот, ее импресарио настойчиво просил встречи с одним богатым поляком-эмигрантом из Польши.
- А, как фамилия этого поляка-эмигранта? - спросила Анна Герман.
- Юрек Ружицкий из ансамбля Шленск.
- О, да я его помню. Была совсем девочкой, в смысле незамужней, когда ходила на его концерты. Познакомьте меня с ним.
Юрек Ружицкий пригласил ее домой в свою Нью-Йоркскую квартиру.
Я поехала одна. Без сына и без Збышека.
- Лучше б я к нему не ходила, - сокрушалась Анна Герман.
Во время гастролей ансамбля Шленск в США, он вступил в законный брак с дочерью разбогатевшего польского мясника, выходца из Польши. Правда, в ансамбле у него осталась тоже вполне законная и любящая жена, а в Варшаве – маленький ребенок. Юрек был из бедной семьи. С трудом пробивался в люди в Варшаве. Работая в Шленске, он смог накопить денег и купил отличную квартиру в столице. И Мерседес. Но он мечтал о больших капиталах, а может он от природы алчный. И вот теперь, он стал владельцем маленькой фабрики, где из телячьей кожи шьют дамские сумочки. Теперь в его распоряжении несколько Мерседесов , Форды и дюжина грузовиков.
- Знаешь, кто у нас в гостях, - обратился он, на польском языке к «жене»? - Анна Герман.
- Да, да. Я не оговорился. Именно та самая Анна Герман, чьи пластинки мы с тобой так любим слушать.
Просторная квартира в одном из богатых районов Чикаго. Стол ломился от яств. Юрек напивался прямо на глазах, и через пол часа превратился в свинью.
- Все у меня есть. Но любви нет. И детей нет. Опостылела мне эта жизнь.
- Так, возвращайся к сыну и жене.
Он полез ко мне целоваться.
- У некоторых мужчин, - продолжала Анна – инстинкты и рефлексы сублимируют и материализуются без оглядки на совесть, семью, веру в Бога. Она повернула лицо в сторону мужа. – Збышек, это к тебе не относится. Ты исключение.
- Кстати, ты же крещенная в церкви? Можно я буду тебя называть Мария.
- Да, - рассмеялась Анна утвердительно.- Гражданское имя у меня Мария, а по крещению Анна. Папа всегда называл меня Мария, а мама и сестры - Анна.
Анна подошла к пианино, настроила свой голос и запела. Я , хоть и слаба еще была, после простуды, но тоже подошла к Анне и подхватила ее в терцию, затем в квинту.
Утро туманное, и затем Гори, гори моя звезда.
- Мария, ты же сама сочиняешь. Спой свое сочинение.
Я подошла к арфе. - Правда, арфа не концертная, маленькая. И струн на ней в два раза меньше, и звук у нее не тот. Но что есть, то есть.
- Тих и красив был тот вечер, тихо все было кругом, нежно природа прощалась, с знойной вечерней зарей.
Мой голос всегда очаровывал слушателей, Сейчас Анна и Збышек, глядя на меня , видели во мне не певицу, не концертную примадонну и диву. А скорее – любящую мать, одинокую невесту, ждущую своего принца.
- А у тебя есть жених?. Спросила Герман.
Чем немного смутила меня . Что я могу им сказать про Андрея? Ведь четыре года мы не встречались. А может Казик?
- А вам неизвестно, откуда появился Казимер Де Фецк?
- Кто? Кто? - переспросил Збышек.
- Ну, этот импресарио со Львова. Он крутился возле Шпильмана. Петербурскому и Годзинскому устраивает концерты.
- Збышек посмотрел внимательно на Марию. Не оскорбит ли ее чувства, то, что он скажет сейчас.
- У вас с ним роман? – на всякий случай спросил.
- Нет. Он странный, какой то. Предлагал мне стать моим импресарио. Но я отказалась.
- А больше ничего не предлагал ? – спросил муж Анны Герман.
- Нет. Ничего. А что?
- Держись от него подальше. Мне знающие люди сказали, что украинское КГБ из Львовского Управления командировало двух сотрудников на Сопотский фестиваль. Одного вычислили сразу. Он приехал в Госконцерт Варшавский, как импресарио советского исполнителя коммунистических песен Иосифа Кобзона. Его зарегистрировали, выдали бумаги. А потом его опознал один из наших музыкантов. Они в Киеве в прошлом году попались на валюте. Вы же знаете наших музыкантов. Вечно попадают в истории, то с женщинами, то с полицией. Так, вот его допрашивал тот самый импресарио. А второй. Второй? Ну, все показывает на этого Дэ ..., Дэ ..., Казимера.
Краска прихлынула к щекам Анны Марии. Как она могла себя так испоганить?
- Мария. Тебе плохо? У тебя температура поднялась, - заботливо, как мать Анна Герман уложила ее в постель.
Слезы навернулись на глаза Марии. Она обняла подругу и успокоилась.
- Хочешь, я помогу тебе устроить турне в Америку?
- Не знаю, что и сказать. Конечно, хочу. Меня уже приглашали в Лондон. Но поставили столько условий, что я пока в раздумьях. Гонорар баснословный, по польским меркам.
- А какие условия?
- Я английский плохо знаю. Больше латынь, итальянский, чешский. Поэтому долго со словарем сама переводила пять страниц. И пришла в смятение. Там есть концертные площадки в ночных клубах, куда правоверной католичке нельзя даже смотреть, не то, что заходить.
- Это все?
- Нет. Есть еще пункт, что я должна полуобнаженной выступать в двух кабаре.
- Это все?
- Ну, да. Все. Остальное очень прилично. И гонорар. Пять тысяч фунтов. Я глазам не поверила.
- Они тебя здорово надули. Мария, не соглашайся. Попроси кого нибудь, со знанием английского, чтоб исправили в контракте. Десять тысяч фунтов, и никаких раздеваний.
- Меня в Чикаго попросили раздеться. Я им сказала, что в контракте покупают мой голос, а не тело. Но в Америке, если певица не раздевается , ей мало платят. Да сейчас и в Варшаве открылось много мест, где полно раздетых певиц выступает. Главное, не голос, а попа.
- Откуда это у нас Польше? - недоумевает Анна Герман.
- Ну, у тебя техническое образование, а я пять лет сижу в библиотеках, и кое-чего накопала, помимо нот. Под страшной тайной, и с оглядкой по сторонам, мне дали в Варшавском архиве один пожелтевший манускрипт. Протоколы Сионских мудрецов. За два дня я его прочитала и отдала. Если б я не была верующая, я б поверили в то, что там написано. Но я знаю Писание, на латыни его читаю. Не поверила ничему. Обман это. И подтасовка. Но есть некоторые моменты, которые меня насторожили. Ведь там они написали, что создадут культ гениталий, чтоб отвратить христиан и колеблющихся от веры христианской. И, вот живое подтверждение. В Англии началось движение хиппи. Люби кого хочешь, где хочешь. Даже в прилюдных местах. Ну, и ты говоришь, в Америке...
- Да, да. В Америке это повсюду. Плакаты голых девушек. Везде обнаженные. . Фу, срам, какой.
- Недаром мне тетя Настя напутствие делала, когда, я уезжала на учебу. Она говорила. Соблазна везде много, но душу не оскверняй, и не отдавайся мамоне.
- А что такое мамона? - спросила Герман.
- По Писанию, это гроши нечистые.
- Да, они все нечистые.
Збышеку надоела болтовня жены с подругой, и он засуетился, чтоб уйти домой...

Варшавский дневник.
В Варшаве на вокзале столько же грязи как и во Львове. И калек – безруких, безногих, безглазых. Хотя прошло всего каких-то 16 лет после войны, но повсюду ощущается ее дыхание и следы. Варшаву бомбили и немцы, и русские. Развалины виднеются, не только на окраинах, но и в центре. Во Львове меньше развалин. Его меньше бомбили. Зачем так много плакатов и агитации? Как будто завтра опять война. Моя родня почти и не воевала на фронте. Им досталось от первой войны. Хватит с них Талергофа и Терезина. Но эти военные марши и парады, эти мундиры, ружья и военная выправка. Достали уже…

Если бы я знала, как помочь людям, я все бы им отдала, Если б для этого потребовалось каждый день отрезать у меня кусок тела, и тогда я не задумалась, лишь бы заветная моя мечта нашла воплощение. Лишь бы огонь, пламенеющий во мне, откликнулся в других. Но в том то и беда, что сколько я не ищу, не нахожу ту мудрость, дающая людям счастье.

Быстрее я поверю в чудо, чем поверю в то, что ты меня любишь. Возможно ли? Да и вообще стоит ли заниматься сценой и вокалом, если человеческий гений не создал еще такого языка, на котором можно было бы выразить необъяснимое, по которому можно было бы переложить мост от сердца к сердцу. Ведь обыденные слова настолько бедны, что я предпочитаю целую вечность молчать и лицезреть, во всей прелести непорочную любовь, чем опошлять ее банальными словами, вроде: ты моя, я твой, поцелуй меня, будь со мной до рассвета, все тебе отдам… Тьфу, пошлость века. А ведь именно сейчас популярны такие шлягеры. Даже Толстой и Гюго, признав бедность языка, жалели, всю жизнь о том, что человечество в форме выражения своих чувств и мыслей обратилось к обыкновенному языку лингвистов, а не языку чувств. Если существуют инопланетяне они, наверняка, общаются без слов, а посредством телепатии. А я не обладаю таким качеством, но признаю всю бедность словесного запаса, чтобы выразить невыразимое, объяснить необъяснимое. Уверенна, что только пением и музыкой можно передать сокровенные, необъяснимые чувства. Но вряд ли стоит это делать. Все равно не оценит никто, и не поймет. Если ты понимаешь мою душу, если посмотришь в мои глаза, ты все поймешь. Абсолютно все! …

Было это тогда, когда я была на грани сумасшествия. Теперь я понимаю, почему Тоня так плохо закончила. У нее были подорваны все жизненные корни. Она ушла от одного берега неподготовленная, а к другому берегу надо было с чем-то приплыть. Она приплыла с пустыми руками и с пустым кошельком. Я плыву, так же как и она. До конца еще далеко. У нее был Радек, а у меня Андрей. У нее была гордость, у меня самоуверенность. У нее была безысходность и у меня, увы. Если бы я была нужна миру, он бы встретил меня с радостью. Если бы я была нужна Богу, Он бы меня не отпустил. Если бы я была нужна Андрею, он не терзал бы меня своим молчанием и холодностью. Полнейшая безысходность. Сердце опустошено, ум за разум зашел, материальная бедность и нищета. Не на что хлеба купить. Ужас! До чего можно докатиться. И это после стольких мечтаний о переустройстве мира. И это после обилия хлеба в родительском доме и всепрощающей любви в сердце. Может ли нормальный человек жить такой жизнью? Никому не нужная , и главное, не подготовленная к одиночеству. К матери меня гордость не позволяет вернуться, к миру, едва ли я примкну со свом воображением и фантазиями, в католической вере, вряд ли станут терпеть такую еретичку как я. Изгоняют меня все. Маме не нужна такая вертихвостка из Варшавы, католической вере не нужна, а профсоюзному боссу и всей музыкальной администрации и подавно, такая неблагонадежная особа из класса Арфы. Если и дальше будет продолжаться такая травля со всех сторон, то, не знаю, чем это кончится. Если выдержу. Вообще-то, должна выдержать, не налагать же на себя руки из-за того, что кто-то в чем-то не разобрался и всякую ересь несет. Если найду в себе силу воли, все-таки встать на ноги и доказать хоть кому-нибудь, что они не правы – большего мне не надо (если не помру с голоду до того времени). А пока остается надеяться, авось и для меня блеснет луч надежды, если я заслужила, но по заслугам мне весьма мало причитается – всего-навсего три аршина земли.
В нотной тетради Мария записала свою песню в тональности ми – минор.
Откуда ты явилась?
Любимая.
И поздно так пришла
Незримая.
Где раньше ты была?
Хранимая.
Ко мне ты не пришла
Счастливая.
Я выстрадал тебя,
Желанная,
Тебе себя храня,
Прекрасная.
Читай всего меня,
Дочитывай,
Но только, как другие,
Не выкидывай
* * *

И еще одна рапсодия в до миноре.

Ты сказала, что любишь другого.
Я не смею тебе запрещать.
Для меня нету счастья иного,
Чем любя о себе забывать.
Я не стою тебя и, наверно,
Суждено мне всегда быть одним,
Но всегда я остану Встреча сь верным
Мыслям, чувствам и взглядам твоим.
И в конце своих дней я с усладой
Безответную вспомню любовь,
Не сочту свою жизнь я утратой,
Не поищу любви я другой.

Марии Драган и Кароль Войтыло.

Антагонизм между родом Драган и Ванца зарождался еще при Австро-Венгрии. Когда Матвей Драган и Василий Ванца ухаживали за одной писаной красавицей – будущей женой Матвея Драган . Андрей Ванца помнит, как его отец еще в Польше в Раздолье нелестно отзывался о Матвее Драган, как о спекулянте, скупом, жестоком деспоте. В роду поговаривали, что Матвей Драган бил свою жену за то, что она рожает ему одних дочерей. Из 10 дочерей в живых осталось шесть, а из пяти сыновей только два. Матвей Драган как-то в глаза упрекнул Василия Ванца за его корыстолюбие в выборе богатой невесты. Конечно, к своему небогатому имуществу, он приобрел с невестой еще и фольварк с мастерской. Но упрекнуть его в корыстолюбии Матвей Драган не мог, ведь он любил и ухаживал за своей невестой , целых шесть лет. Работал, не покладая рук, чтоб костюм, шляпа, башмаки его были, как и подобает пану с Верховинского Нагорья. Доротея была уроженкой с Горлиц, и считалась городской барышней. Но, как только вышла замуж, за своего ясноокого и усатого Василия Ванца, позабыла о своих городских безделушках и “шпацерах”.
У них родились два сына до пленения в Талергофе и дочь после Талергофа. А антагонизм до ненависти и рукоприкладства наступил в Талергофе. Матвея Драган вместе с другими лемками из села Вапенное забрали жандармы, Василия Ванца из Раздолья тоже отправили в Талергоф. Долгое время они жили вместе с другими 15 000 лемками под открытым небом, пока им не разрешили строить бараки для самих себя. Накануне первой мировой войны Армия Спасения из Лондона уже имела свои церкви почти во всех государствах Европы, кроме Албании и Турции. Услышав из газет о бедственном положении гуцулов и славян на земле Австрийской, Екатерина Бутс – тогдашний генерал Армии Спасения в Англии, направила в Талергоф своих волонтеров с едой, медикаментами, одеждой и, конечно, со словом Божьим от Армии Спасения. Если с помощью все вышло вовремя, и кстати, люди немного окрепли духом, что помощь пришла не из православной России, потому что лемки били славяне, а из враждебной протестантской Англии. А вот, с прозелитами и миссионерами у волонтеров Армии Спасения вышла серьезная проблема. Никто из православных, греко-католиков и прихожан римского обряда из среды лемков славян, не хотел принимать веру Екатерины Бутс. Лемки были им благодарны за помощь продуктами и медикаментами, но свои сердца и души от чужеземного толкования Библии и Евангелия они отвергли. Один Василий Ванца стал благосклонно изучать их брошюры на польском языке. Он увидел рачительность, милосердие, любовь, защиту в их вероучении и попросил записать себя в число волонтеров. Вот, после этого от “ выкреста”, “отступника”, “ еретика” отвернулись все военнопленные и гражданские заключенные в лагере Талергоф. А Матвей Драган написал письмо в Горлицкий епископат, чтоб Василия Ванца и всю его родню отлучили от католической церкви.
Пленение в Талергофе длилось четыре года, с 1911 по 1914 года. И, когда началась мировая война, пленные не захотели быть пушечным мясом для своих мучителей, отправились высоко в горы на заготовку леса зимой, баранов и коз – летом. А за Россию, тем более не хотели воевать, ведь о них в Талергофе, не вспомнила ни одна русская газета и не защитила ни одна Русская организация. Хотя все они были осуждены и посажены как русские шпионы и русофилы, насаждающие православный обряд в земле австрийской.
Эту историю антагонизма между своими родами знала и Анна-Мария Драган – внучка Матвея Драган и Андрей Ванца – внук Василия Ванца. Но те редкие встречи, которые были естественным ходом, житейского бытия – зародили в их сердцах искру любви. Первая встреча была случайной. Андрей вернулся из Армии в форме сержанта с военной выправкой и гуцульскими узкими усами. Мария не знала кто это, но сразу влюбилась в него. Как только узнала, что ее избранник из рода Ванца, запретила себе думать о нем. И тем самым обрекла свою душу на томление и муку. В юной чистой душе все было готово к поре девичьих грез и влюбленности. Она безнадежно влюбилась. Но он даже не смотрел в ее сторону, ведь ей всего 16 лет, а ему 23 года.
Во время учебы в музыкальной Академии в Варшаве, Анна Мария Драган познакомилась с молодым музыкантом-художником Стюденисом из Прибалтики. Сначала она им увлеклась, но не надолго. Оказалось, он очень талантливый, но безбожник. И Анна-Мария от него отвернулась. Во время богослужения в костеле Святого Станислава в Варшаве она услышала проповедь молодого священника из Краковского епископата. Как потом выяснила - это был молодой епископ Краковский Кароль Войтыла. Его проповедь зажгла в ее сердце христианскую любовь. Она вспомнила свои девичьи молитвы, бдения и посты, свое первое причастие в костеле архангела Михаила в Бориславе, и затосковала по своему родному городу, где родилась и выросла, смерекам и черешневом саде, по своей родной земле. И опять по Андрею Ванца из другой враждебной церкви.
Надо поговорить с этим епископом, Каролем Войтылой, - подумала она, - может он поможет мне обратить Андрея в католическую веру.
Решив с ним поговорить в первое же воскресение, пошла на утреннюю службу. Но служил литургию другой ксендз. Она еле дождалась конца службы и зашла к ним в пастырскую комнату.
- А где же его святейшество Кароль Войтыла? – спросила она.
Ее знали все, не только в этом храме, но и в епископате Варшавском, так как она, будучи студенткой музыкальной Академии, была еще и ревностной католичкой, пела в хоре, дирижировала в отсутствии регента, привела в порядок всю хоровую партитуру и нотные тетради. Она пользовалась заслуженным авторитетом и отменной репутацией ревностной прозелитки.
- Он рукоположен в Краковском епископате и там его паства Божья, - ответил ксендз Владимир, настоятель костела св. Станислава. Его многие хотят видеть здесь, в Варшаве, - продолжал он.- Сам Кардинал ему рекомендовал стать епископом Варшавским, но Кароль остался верен своей пастве. А, что ты сестра от него хотела? Я могу его адрес дать.
- Вот благодарность Богу, - зарделась Анна-Мария. – Мне нужен совет, как обратить протестанта в нашу веру.
- А, ну Бог в помощь. Вот тебе адрес, езжай. До Кракова поезд пять часов идет, а там, на лошадях за пол часа найдешь.
Анна-Мария дождалась теплых весенних дней, когда сельские дороги подсохли и на кануне Пасхи, поехала в Краков на два дня, взяв с собой рекомендательное письмо от своего духовника.
В Кракове накануне Пасхи состоялась первая встреча Анны-Марии и епископа Краковского Кароля Войтылы. Эта встреча перевернула всю ее жизнь.
Она опоздала на литургию. Кароль Войтыла в лучах утреннего солнца, пробивавшегося сквозь витражи костела, вещал с кафедры свою лучшую проповедь о послушании Господу. Позже, когда он станет папой Иоанном Павлом вторым, эту проповедь переведут на все языки мира, ее будут повторять в костелах епископы, в молитвенных домах проповедники, в храмах священники. Но это будет потом. А сейчас Анна-Мария стояла и слушала. За окном слышалось пение птиц. Анна-Мария слышала, как бьется ее сердце и сердца паломников, открывших свои сердца словам проповеди Кароля Войтылы…

МАГНИФИКАТ
( Величит душа моя Господа)

Некоторое время тому назад я прочитал у Франциска Ассизского такую фразу:
“Полное послушание привело бы к полной радости, если бы мы только доверяли вполне той Силе, которой доверимся”
Я вспоминаю, как я был поражен, когда мне через эту мысль открылся доселе неведомый путь к счастью. А позже, когда я был даже во внутреннем расслаблении, эта фраза часто приходила мне на память, как перспектива на покой, возможный выход, умиротворяющий и одновременно утоляющий все мое томление о счастье.
Должен еще добавить, что этот покой был мне открыт не как мечта или какая-то возможность, но как реальность, и , что в Господе Иисусе я познал Учителя, которому мы можем отдаться в безусловное послушание, и что мы, беря на себя Его иго, находим полный покой.
Мы можем иметь хорошую дружбу, и все же, большую часть нашей жизни проводить в различных интересах и преследовать разные цели.
Когда мы вместе, мы можем взаимно друг друга радовать и найти много общих моментов, но разлука не причиняет нам большого горя и другие, более интимные дружбы, не мешают нашим отношениям.
Между нами не достаточно любви, дающей нам право или желание обоюдно проникнуть в личную жизнь и разделить совместно наши сокровенные тайны. Продленная дистанция и воздержанность, кажется нам в таких отношениях вполне уместной.
Но есть в жизни другие отношения, где все складывается совсем иначе. Дружба переходит в любовь. Два сердца дарят себя друг другу, чтоб не быть больше двумя, но одним. Разные интересы и разные дороги больше не возможны. До сих пор разрешаемые вещи, теперь запрещены, т.к. сердца связывают тесные узы. Любовь все отдает и все хочет иметь. Желания одного, для другого становятся обязанностью. И самое большое желание каждого сердца состоит в том, чтобы узнать тайные желания другого, чтобы как можно быстрее его исполнить. Вздыхают, ли, любящие от этого ига, возложенного на них любовью?
Завидуют ли они холодным, спокойным, благоразумным дружбам, которые они видят вокруг? Сожалеют ли они о том, что так близко подошли друг к другу, благодаря обязанностям, возникшим в результате любви? Не радуются ли они этим обязанностям и не жалеют ли в душе тех кто не может так жить … друг с другом? Не является ли каждое новое выражение желаний любимого, новым преимуществом, новой радостью? И может ли быть тяжелым путь, которым ведет любовь?
С большим желанием и радостью упади в Его объятья и передай Ему управлять своей жизнью.
Все, что есть твое – отдай Ему! И возвеличит душа твоя Господа.
Отдай все, что еще разделяет тебя с Ним! Предай отныне всю свободу, принятие решений и радуйся тесному общению, которое становится в результате этой восторженной отдачи не только возможным, но и необходимым. Не томилась ли ты когда-нибудь о том, чтобы излить свою любовь и нежность на того, кто был далеко от тебя или с кем ты была недостаточно знакома, чтобы подойти ближе к нему? Не были ли в твоих руках “алавастровые сосуды, полные драгоценного нарда”? И все же ты не была так близко ни к одному сердцу, на которое ты могла бы их излить?!
Хочешь ли ты пойти в такое место, куда Он не может пойти с тобою? Или преследовать цели, которые Он не может разделить с тобой?
Нет! Тысячу раз нет!!!
Ты вскочишь и с радостью поспешишь навстречу Его любви! Самое тайное Его желание, станет для тебя обязательным законом, а не послушание будет раздирать твое сердце!
Ты узнаешь радость полной отдачи всего, что имеешь, Господу, - радость полного послушания. И возвеличит душа твоя Господа.
Ты узнаешь немного то, что Иисус выразил словами: “Твоя пища есть творить волю Пославшего меня”. Но не думаешь ли ты, что радость только с твоей стороны? Не имеет ли Господь радость о тех, кто отдался Ему и повиновался Ему с радостью? Дети мои, мы этого не можем постигнуть, но Писание разрешает нам бросить услаждающий душу взгляд на радость Господа о нас.
Что мы в Нем нуждаемся легко понять, но что Он в нас нуждается, - это нам понять трудно. То, что мы имеем желание к нему, кажется естественным. Но, что Он имеет желание к нам – это переходит границы нашего понимания. И все же Он говорит это. А, что мы можем Ему не верить?
Он сам заложил в наши сердца эту огромную способность любить. И Он Сам предлагает себя предметом этой любви.
Наша любовь Ему безгранично дорога. Он так ценит ее, что сделал это первой заповедью. Чтоб любили Его всем сердцем, всем умом и всею частью. Он постоянно стучит у двери каждого сердца и просит быть принятым, как наивысший предмет близости сердца. Чтоб твоя душа возвеличила Господа.
Доверчивость и дружба, к которой далеко стоящие души не имеют доступ, становятся теперь не только твоим преимуществом, но и твоей обязанностью. Господь ожидает от тебя гораздо большего, чем от них. То, что им еще разрешено, тебе любовь не разрешает. Тебе Он может доверить свои тайны, и от тебя Он ожидает, что ты исполнишь каждое желание Его любви. О, как прекрасно это преимущество, которое стало теперь твоим.
Мало для тебя будет значить, что люди тебя ненавидят, если позорят тебя ради Него и поливают твое имя грязью!
Ты возрадуешься и возвеселишься в тот день, потому что тебя ожидает великая награда на небесах. Если ты имеешь участие в Его страданиях, то ты будешь иметь участие в Его славе.
Он видит в тебе… подвиг души своей и Его сердце в довольстве. Твоя любовь и отдача – это Его драгоценная награда за все, что Он сделает для тебя. Поэтому, не бойся безоговорочно довериться своему Господу! Не ограничивай твое послушание и твое служение! Пусть сердце и руки будут, так свободны, служить Ему, как ты раньше служил сам себе.
Отдай Ему все: тело, душу, дух, время, мечты, голос – все. Положи пред Ним открыто всю свою жизнь, чтоб Он мог управлять ею. Говори каждый день: ”Господи, помоги мне мой день построить так, чтобы это Тебе нравилось! Дай духовный взгляд, чтоб я узнала какова воля Твоя. Во всех вопросах жизни моей, руководи мною в моих стремлениях, моих друзьях, моим чтением, моей одеждой, моей мечтой. Пусть не будет ни одного дня. Ни одного часа, где бы всем сердцем ты не следовала бы за Ним.
Твое личное служение Господу придает самой унылой и скучной жизни характер святого посвящения, украшает монотонное существование небесным сиянием.
Печалилась ли ты когда-нибудь, что романтика твоей молодости так быстро исчезла в суровой действительности жизни?
Впусти полностью Христа в твою жизнь, во все мелочи – и романтика, во многом превосходящая лучшие дни твоей молодости, наполнит твое сердце. И ничто не покажется тебе слишком серым или трудным. Самая простая жизнь становится прекрасной.
Когда Иисус был на земле, он говорил, что никакое благословение не может сравниться с благословением послушания.
Пусть Возвеличит душа твоя Господа.

После слова Аминь в костеле воцарилась глубокая звенящая тишина. Все боялись нарушить присутствие Божьей благодати и Духа Святого витавшего в церкви Христовой. По глазам прихожан текли слезы покаяния и смирения. Тишина длилась вечность. За это время все присутствующие переосмыслили свою жизнь. Анна оцепенела от борения и стыда. Она крепко вцепилась руками в лавку для песенников, чтоб не свалится от головокружения. Два раза зазвонил колокольчик церковный, призывающий в тишине, прихожан к святому причастию. Кароль Войтыла с диаконом причащал паству. Когда Анна подошла к нему со скрещенными руками, Кароль посмотрел на нее мудрыми глазами и сказал:
- Во имя Отца и Сына и Святого Духа, - сие есть тело за вас ломимое и кровь за вас пролитая , - и причастил ее,- останься сестра после службы. Зайди в пасторскую.
В блаженном состоянии, она дождалась аудиенции, у епископа Краковского Кароля Войтылы.
- Я буду, немногословен, - начал Кароль, - у тебя лицо одухотворенное и ты могла бы стать славой и честью Римской Католической Церкви. Но тебя ждет другая слава и другая честь.
- Откуда он все знает? – пронеслось в голове у Анны Марии Драган. – Наверно наводил справки. Но он же меня не знает.
- Ты наверно из славян, лемков?- спросил Кароль.
- Да, мой отец и дед из лемков.
- Моя мама тоже из лемков, но папа поляк. Ты живешь в Польше?
- Да, сейчас в Варшаве учусь, мама во Львове, сама родилась в Бориславе.
- Сестра, не всем нам нести бремя Христово одинаковое. Меня рукоположили на церковную службу. Я выбрал служение Богу смыслом своей жизни. А тебе уготована другая служба. Он прикрыл глаза, и губы его зашевелились в молитве. Анна вглядывалась в его губы, силясь по движениям, разобрать, в чем заключается ее служба. Но кроме молитв ничего не могла разобрать из его шепота.
- В чем моя служба? – размышляла она. – В музыке, хоре, молитве, прозелитстве? Может он хочет отправить меня миссионером в Индонезию или Китай? Наверно, он все про меня знает, что языками владею, что пишу церковные псалмы, что дневники пишу. Откуда ему все известно? Такой молодой, всего 37 лет, а уже епископ. Но проповедь его говорит о глубоком уме и мудрости. Какую службу он мне хочет предложить? Диаконисой? А может настоятельницей монастыря Бенедектинок во Львове, или Босых Кармелиток. Но я совсем молодая, не опытная. Настоятельница должна быть старше меня, 36 или 40 лет. А в 23 года, какую службу и сан в католической церкви можно заслужить рядовой прихожанке, хоть и ревностной, неистовой и талантливой.
- Когда тебе на учебу возвращаться? – прервал ее раздумья Кароль Войтыла.
- Завтра, в понедельник,- ответила Анна.
- Хорошо, иди пока в сестринскую келью, я вечером еще 10 минут с тобой побеседую и объявлю тебе волю Господа.
Анна-Мария ушла смущенная и окрыленная. Откуда у него такая власть? Он владеет уже мной. Он владеет умами и сердцами всех верующих. Его слова как молот, как гром – вонзаются в уши и сердца. Его взгляд, почти, как взгляд Спасителя. Ровный, пронизывающий, ласковый, теплый, отцовский, нежный и суровый. Под его взглядом малейшие невинные мысли становятся всеобщим позором, лень и скука, суета и страх становятся нравственной мукой и несмываемым пятном на душе.
К вечеру ее начало лихорадить от нетерпения. Бледная и, слегка дрожащая, она подошла под благословение епископа Кароля Войтыло. Он под свечами читал какое-то письмо. Анне показался знакомым почерк, но письмо написано по латыни и вряд ли кто из ее окружения мог его написать.
А письмо было написано от Богдана Мицкевича – настоятеля храма архангела Михаила из Бориславской епархии, где Анна-Мария крестилась и имела первое причастие. Письмо было адресовано не Каролю Войтыло, а Владимиру Стояновичу – настоятелю костела св. Станислава в Варшаве, где Анна-Мария числилась прихожанкой.
В церковной католической практике времен коммунизма и социализма, гонения и преследования спецслужб и КГБ, - переписка по церковным каналам связи была единственным надежным источником связи и осведомленности о церковных проблемах и происшествиях. В данном письме проблемы не описывались, была лишь просьба осведомиться о здоровье Анны-Марии Драган и сообщить ей, что в Бориславе попал в аварию Андрей Ванца. Он лежит без сознания трое суток, но когда приходит в сознание повторяет одно и тоже имя “Анна-Мария, мой котик Драган”.
Кароль Войтыло оторвался от письма. В глазах его стояли слезы, и он рукой подал знак Анне выйти во двор. Анна почувствовала, что у нее ноги подкосились.
- Ты давно была в Бориславе?
- Четыре года назад.
- А кто у тебя там остался?
- Из родных никого. Сестры старшие забрали маму и меня во Львов. Я ведь самая младшая в семье. У меня семь племянников. Скоро стану крестной тетушкой-бабушкой одной из племянниц, которая вот-вот родит.
- А в Бориславе никого?
У Анны перехватило горло. Неужели, Андрей!
- Что с ним? Он умер?
- Нет. Он живой. Лежит без сознания.
- Письмо от него?
- Нет. От твоего духовника Богдана Мицкевича.
- Духовник навещал Андрея Ванца?
- Твой Андрей - протестант. Его навещает многочисленная родня и их пресвитер, кажется, Владимир Борсук. Вот они- то и передали, что он в беспамятстве и твердит только твое имя. Анна-Мария котик. Вы помолвлены?
- Нет.
- Долго вы встречались?
- Мне было восемнадцать, когда я поступила в Академию Музыки. Первый раз встретились, когда мне не было еще шестнадцати. Он только вернулся с Армии. И я сразу влюбилась в его сержантскую форму и усы. Он на меня не обращал внимания, считая, что я маленькая. Но, потом, впервые услышав, как я пою и играю на арфе, он сразу меня полюбил. Это было пять лет назад. Мы встречались редко. Он протестант, я католичка, наша родня во вражде уже три поколения. У нас нет будущего. Наша любовь обречена.
Анна зарыдала.
- Спасите меня, ваше святейшество. Я умоляю. Я не выдержу этого. Я умру от горя.
- Вот за этим я тебя и позвал. Я благословляю тебя на великое служение. Самое священное и ответственное от сотворения мира. Ценнее и важнее этого служения нет ничего. Это служение – быть матерью и рожать детей. Ты в том возрасте, когда надо определять свою судьбу. Возвращайся к своему Андрею, и я благословляю ваш брак заочно. А Богдану Мицкевичу напишу, чтобы вас венчали не в католическом храме, а в протестантском. Ты же не возражаешь? Вот и, слава Богу! Кстати, он спрашивает о розарии, о бусах с 24 стекляшками, где они? Они, оказываются, для нашей церкви являются священной реликвией. Они у тебя с собой?
- Нет. Я их потеряла еще в Бориславе, когда мы съезжали из дома, где сейчас Андрей Ванца живет.
- Так он живет, в доме твоего детства?
- Да. Это огромный дом с четырьмя входными дверьми. Покойный пан Ванца, отец Андрея, получил его после переселения из Польши. А мы жили там временно, пока нам другое жилье не подберут. Но это временно затянулось на семь лет. Потом сестры мои вышли замуж. Старший брат уехал в Америку. Власть про нас забыла, отец умер, и мы с мамой перебрались к старшей сестре Зосе, во Львов.
- Тем более езжай к нему. Ты давала ему клятву?
- Нет. Я присягала маме перед Богородицей, что выйду замуж только за него. Она столько слез пролила из-за меня.
- Езжай на свое самое главное в твоей жизни служение, создавай семью.
- А как же церковь, музыка?
- Твой удел – семья. Становись матерью. Я тебя благословляю. Он перекрестил ее и отвернулся к распятию.

Анна-Мария начинала новую страницу своей жизни.
На вокзале в Кракове купила первую, попавшуюся на глаза газету “Солидарность”, сунула в саквояж и села в прицепной вагон Краков-Париж, ехавший через Варшаву. От душевного изнеможения сразу задремала, но подсел к ней какой-то пан с тросточкой не давал ей сосредоточиться – все приставал к ней с комплиментами и сальностями. Анна отгородилась от него газетой и поневоле начала читать.
Полулегальная газета “Солидарность” на польском языке, но издавалась в Германии. В ней описывались события прошлой весны в Праге. Пражская весна жестоко была подавлена советскими танками и террором чешских коммунистов. Но это вызов всему коммунистическому режиму в социалистических странах. В Варшаве интеллигенция и свободолюбивое население поддерживало настроение Пражской весны, но достаточно инертно, без демонстрации и митингов протеста. Ведь даже Гитлеру они пассивно сопротивлялись – всего неделю. Польская интеллигенция сибаритствовала. Они по природе своей гедонисты и стиляги. Коммунисты польские заигрывали с Кремлем, и ждали оттуда указаний. Своей инициативы у них не было. Но в тайне, инертно, не публично, вся Польша ненавидела коммунистов, КГБэшников, сэксотов, оперуполномоченных агентов.
Вся энергия Анны Марии Драган и любовь ее принадлежала церкви и музыке. И опыта общения с этими панами, у нее никакого не было. Кроме одного вызова на беседу к главному идеологу Бойко, по поводу подписания гранда на учебу в Варшаву. Ее неумело и грубо пытались завербовать, чтоб она доносила на студентов и прихожан в церкви. Она долго не могла понять, что от нее хотят, настолько туманны и двусмысленны были попытки завербовать в КГБ эту юную музыкантшу.
В Варшаве она быстро написала письма Андрею Ванца, положила в конверт и в растерянности, под влиянием газеты “Солидарность”, где упоминалось имя профсоюзного лидера Леха Валенцы, написала адрес правильно, а фамилию написала Андрею Валенца. Уладила свои дела в Музыкальной Академии, предупредила пана Стефана и через неделю после Пасхи, после болезни и Сопотского фестиваля собралась в дорогу. Оформила визу в паспорте, набрала гостинцев и, предвкушая близкое свидание с любимым Андреем, размечталась. Вернулась к своим записям в дневнике…
Из блаженного состояния ее вывел стук в дверь. Она не хотя пошла открывать. Думала, Стефан ключи забыл, но на пороге стояли два полицейских чина.
- Вы паненка Драган?
- Да. А вы кто?
- Мы из полиции.

Далее был гнусный эпизод допроса Марии Драган спецслужбам Речи Посполитой.
Ее увезли в Варшавское гетто, оставшееся от фашистского гестапо, где теперь размещалась городская тюрьма и следственный изолятор. Ей предъявили обвинение в шпионстве и русском национализме. В качестве вещественных доказательств, изъятых при обыске в квартире, были представлены: славянская тетрадь черного цвета. Это был ее собственный дневник. ‘’ Хорошо, что не забрали - Бориславский дневник, зеленого цвета и Львовский дневник красного цвета ‘’- подумала Анна Мария. Также изъяли: книгу Василия Ваврика “Терезин и Талергоф”, газету “Солидарность” и еще два письма. Одно, написанное ее рукой на латыни в Папскую курию в Рим и второе, которое она посылала Андрею Ванца и сделала ошибку, написав “ Валенца”.
Здесь она в полной мере ощутила вкус и послевкусие от этих панов агентов, дознавателей, следователей, и гнусавых, прыщавых охранников. Здесь же, и состоялась ее вторая встреча с Казимером Фецко.
Он, как бы случайно, зашел в кабинет следователя.
- О.! А ты что здесь? Как ты здесь оказалась?
- Наверно, по твоей милости.
- Нет. Я здесь ни при чем.
- Скажи им, чтоб отдали мои дневники. Они для меня дороги.
- Ты и дневник пишешь? Ну, да. Ты же ученая. Музыку сочиняешь, стихи, дневники пишешь.
- А какие у тебя отношения с этим Валенца?
- Не знаю я никакого Валенца. Я ошибочно написала, вместо Ванца – Валенца.
- А кто этот Ванца?
- Ты меня допрашиваешь?
- Пока я тебя спрашиваю. Кто такой Ванца?
- «Сказать, не сказать? Ведь и его начнут таскать на допросы » , - подумала Мария.
- Это мой жених.
- А? Так поэтому ты меня отвергла? Потому что у тебя «хахаль» есть?
- Не смей его так называть. Он христианин. Из порядочной семьи.
- Знаю. Знаю, я этих сектантов. Молятся, молятся. Потом свет выключат и лапают друг друга.
- Да как ты смеешь?
- Слушай меня, паненка Драган. Музыкальную Академию ты не закончишь. И за своего сектанта ты не выйдешь замуж. Уж, я позабочусь об этом.
- Ну, если Мария Драган согласилась бы добровольно давать показания и сотрудничать со следствием, как ее тот час же отпустят…
Лицо Марии побледнело от испуга, и гнев захлестнул ее внутренности. Она замкнулась в себе и больше не отвечала ни на какие вопросы.
Ее продержали шесть часов, записали протоколы дознания и отпустили в тот же день вечером.

А Казик на прощанье дал ей самописку. Большая редкость в Варшаве. Их привозят из Америки, и она считается самым передовым достижением техники. Как только Мария Драган вышла за ворота, она тут же выбросила эту мерзость - самописку. Хотя и первый раз в жизни держала ее, но не написала этой самопиской, ни одной строчки и рассталась с ней без сожаления. Казику она понравилась, но оказалась ему не по зубам. Он штатный агент спецслужб, работал на польскую охранку и на украинское КГБ.
Долго не могла в себя прийти Мария от этого унижения и душевного расстройства, которое ей учинили в гетто. Ее заставили подписать документ о невыезде в течение месяца, пока идет следствие. Мария совсем упала духом. Не увижу я своего умирающего Андрея….

За столом юбиляров празднующих золотую свадьбу догорали огарки свечей в предрассветной мгле. Никто из взрослых не хотел уходить спать. Младшие устали от взрослых разговоров и воспоминаний и разбрелись по комнатам. Старшие ожидали окончания истории об их помолвке. Ведь сейчас начнется самая интригующая история о помолвке Андрея и Марии. Большие и неодолимые препятствия были преодолены. Но до развязки еще далеко. Старшая дочь Настя и младшая Ольга знали некоторые подробности помолвки своих родителей. Но об этой помолвке ходили легенды не только в их родне. Об этой помолвке пересказывали невероятные истории и в побочной линии рода Борыка, Качура, Качмарчика, Маголы, Бубняка, и других.
- Кто будет заканчивать рассказ? – спросила уставшая от ночных посиделок Мария Ванца-Драган.
- Котик. Лучше тебя в нашей родне никто не рассказывает. Ты прошла Варшавскую академию и школу жизни. Так что тебе и заканчивать эту историю. Давай, вот, уже светает.
- Хорошо. Начну я с Ангела Петрика. Это херувим, охраняющий Карпатскую Русь.

СКАЗАНИЕ О ХЕРУВИМЕ ПЕТРИКЕ.

Ангел Карпат Петрик, охраняющий огненными крыльями Верховины и Полинины от нечестья и зла, принес чашу с фимиамом молитвы от жертвенника Бориславской церкви к трону Господа Саваофа. Начиная с первых молитв христиан в земле Гуцульской, от моравских братьев Кирилла и Мефодия, огнем и мечем, изгонял Ангел языческие, кровавые обряды из душ гуралей, древлян, солунян, верховинцев. Очищал и освящал души праведников в Дунайско-Карпатском ареале, посылал благословение, орошал землю, вспахивал души язычников к принятию Слова Господня. Ангел Карпат, возвестивший окраинным русичам в Карпатах благую весть об Иисусе в четыреста двадцатом году н.э. был послан с небес на Землю во второй раз в канун 2000-летия Рождества. Он должен был, лично убедиться, что благая весть о Спасителе принесла людям плоды мира и любви.
Крылья его были свежи и сверкали белизной от трона Господа Саваофа, они сияли, как звезды в небесной глубине и силой Духа Божьего он летел быстрее молнии. Солнечная Галактика встретила его появление с радостным звездным гимном и ликованием. Мимо проплывали созвездия Стожары и огненные кольца Сатурна. Ослепительная Венера приветствовала его изумрудным и золотым сиянием, сверкающая первозданной чистотой и святостью. Вон вдали уже засверкала голубая красавица Земля со спутницей Луной. И сердце Ангела радостно затрепетало от былых воспоминаний. Что-то до боли знакомое и родное, как в своей Родине, было от созерцания планеты. Он несколько раз облетел планету, вглядываясь в очертания материков, любуясь творением Божьим. Но чем ближе к Земле, тем опаснее становился его полет. Достигши первых слоев атмосферы, он вынужден был приостановить свое стремительное движение, так как летающие аппараты различных форм и размеров создали помехи для его нежных астральных крыльев.
Конечно, для Ангела света физических препятствий не существует, так как он бесплотный служитель Божий и был послан на Землю с одной целью: собрать молитвы верующих в чашу Грааля и наполнить чашу беззакония человеческими злодеяниями. И все это принести к трону Господа Саваофа. Чтобы взвесить на весах...
Для Ангела света стало удручающе трудно адаптироваться к резкому изменению от сферы действия Духа Божьего к сфере князя тьмы Вельзевула. А от этих летающих железных птиц повеяло Вельзевульской гордостью и высокомерием так, что их хватило бы на то, чтобы они летали без горючего. Крылья этих птиц сконструированы из чванства, а хвост из тщеславия и глупости. Весь вид их говорил о хвастовстве и гонке за превосходство друг над другом. Управлялись они похотью посредством сребролюбивых волн. Кроме того, они калечили и губили души людей в воздухе и на земле. В воздухе они пылали как свечи, а на земле их захватывали и жгли какие-то бородачи. В этом хаосе и неразберихе, мельтешении штыков, зондов, геликоптеров и крылатых ракет звучала какофония радиотелеметрических сигналов. В четыреста двадцатом году, когда Ангел был последний раз на Земле, он не мог себе представить изощренность человеческой фантазии и тщеславия. Физические препятствия ангел преодолевал безболезненно, но эти жуткие радиотелеметрические волны, исходящие от спутников и антенн, здорово потрепали его крылья. Неведомые комиксы, сникерсы и чипсы застряли в белоснежных крыльях и в ушах, навязли до тошноты в горле. Он не знал, как от них защититься. Призвал имя Господа, и они разом все сгинули в тартары. В наступившей тишине он услышал в радиоволнах детское пение .
"Тихая ночь, дивная ночь, дремлет все, лишь не спит
В благоговении Святая Чета, Дивным Младенцем полны их уста
Радость в душе их горит, Радость в душе их горит".

Ангелу понравилась мелодия и он начал подпевать "Радость в душе их горит".

Ангел долго не мог выбрать место, где бы ему приземлиться. Вот он пролетел над Американским континентом, где ярко светило Солнце. Над благодатной Австралией, необузданной Африкой, мятущейся Азией. Появились знакомые очертания бесконечно враждующей Палестины на Берегах Леванте . О! Земля Палестинская. Сколько пророков и святых ты загубила. Сколько зла и ненависти ты посеяла в душах людей. Великие дела ты можешь творить. От тебя произошли христианство, иудаизм и магометанство.
Великие языческие капища родились на твоей земле: Гильгамеш, Иштар, Артемида. Терн и волчьи ягоды произрастаешь ты, молоком и медом наполнена твоя земля. Но ныне, остается, твой дом пуст. Отвернулась от тебя удача. Совсем иные ветры дуют во Вселенной. Я, Ангел света пришел на Землю во второй раз! Кто имеет уши да слышит, что Ангел говорит церквам.

Он долго парил над Синайской пустыней, над вечным городом Иерусалимом, над холмами Аравии и Вифлеемскими полями. Спали холмы, спал град Иерусалим, спал Вифлеем. Европа тоже дремала в Рождественском сне. На площадях городов сверкали елки, украшенные яслями и золотыми яблоками. А откуда-то из дымоходной трубы он слышал бесконечные возгласы: " О, Ангелы Небесные! О, Ангел мой!". Не часто призывают Ангелов молящиеся, и, в чаше молитв святых не воскуряется фимиам пред троном Саваофа во имя служителей Божьих Архангелу Михаилу и Гавриилу. Ему было любопытно взглянуть на человека молящегося небесному Ангелу. Секунду, помедлив, Ангел света тихонько начал опускаться туда, где, как ему казалось, земля не была испоганена неверьем, и где люди пели колядки, а на склонах сверкали купола церквей. Ангел парил над горами, где верховины и полонины напоминали белое пуховое одеяло с зелеными, бархатными заплатками. На двух горных склонах покоился ночной прикарпатский городок, а в излучине сверкающей как бриллиант реки отсвечивали купола двух церквей: католической и протестантской.
- Отсюда и пойдет весть о втором приходе Мессии-Христа , - решил Ангел, но не приземлился в амвон и святилище ни одной из церквей, не смея нарушить хрупкое равновесие между христианами, молящимися, Своему Спасителю, но каждый на свой манер.
Услышав пение рождественской колядки "Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение", Ангел поспешил приземлиться в то самое место, где пели рождественскую колядку запоздалые вертепники.
Среди вертепников, как и полагается, были: три мудреца с Востока. Ангел, пастушка с козлом, Мария-Богородица, Смерть, хор певчих. Проделав нехитрые, в рамках дозволенные ему небом манипуляции и переодевания, он стал одним из вертепников со своей легендой вполне реального земного происхождения, так, что самый изысканный и тщательный детектор лжи не заподозрил бы этого невинного превращения. Тем более в Рождество, когда чудеса происходят повсеместно, особенно там, где верят в чудеса. Ангел составил себе план действий, хотя плохо себе представлял, чем кончится его вмешательство в привычный ход событий. Он решил превратиться в сына Ярославны Петрика.

- Да мой котик. - Перебил Марию Андрей Ванца. - Этот Петрик, он же и спас сына моей сестры Ярославны в паводок. Все думали, что он утонул…
- Погодите, погодите. Кто утонул? Ангел утонул? Спросил внук Данило.
- Надо опять все сначала рассказывать. Ты ничего не помнишь. У Ярославны Ванца утонуло двое детей в Тисменнице – Ярынка и Петрик. Она сошла с ума, после того как они утонули. Но Петрик оказался жив. Его выловили из речки цыгане и продали.
- Ну, эту историю в родне все знали наизусть, и молодежь только удивлялась, как такое могло случиться. Ну, впрямь, как Моисей в Египте с дочерью фараона.

Вся родня - Борыки, Ванцы, Драганы, Качмарины, Бубняки, Маголы, Борсуки - были одной семьей по крови плотской и по крови Христовой. Сейчас все слушали продолжение истории об Анне - Марии Драган. Всем не терпелось услышать историю помолвки Андрея и Марии.
Опять мы возвращаемся на пятьдесят лет назад. В эту же самую комнату. Андрей Ванца сидит за столом. Разговаривает с печкой.
- Рассказывай, но короче. Мы уже все устали. - Попросил Стефан, старший сын Андрея и Марии.
- Главное препятствие - кровная вражда и противостояние вероисповедания преодолено. Кровную вражду предков преодолели наши влюбленные сердца. Вероисповедание протестантское и католическое было помехой, пока не вмешался епископ Кароль Войтыло и Владимир Борсук пресвитер.
Но, оказывается, еще были те, кто очень хотел помешать этой помолвке. Мы даже не подозревали, что у нас так много скрытых врагов и недоброжелателей.
Во-первых, это Казимер Фецко, потом местная управа во главе с Бойко и Баркалов.
Эти мужчины, были связаны одной нитью. Оперуполномоченный Баркалов Игорь, коммунист и КГБэшник, знал всю родословную о каждом из жителей Борислава, и его боялись, что он может их сдать. Он не раз намекал Андрею Ванца, что знает, где его родной брат живет. Официально – Станислав Ванца погиб в Освенциме. И о том, что он живет в Швейцарии - все скрывали. Еще действовал сталинский террор по отношению к иностранной родне. Голова городской управы Бойко заведовал финансовыми потоками из Киева и из-за кордона. На него смотрели как на мешок денег, который вот-вот развяжется, и посылаются долларовые купюры. А Желем, знал все законы и был главным стряпчим-юристом, улаживающим любое беззаконие. Казимеж Фецко - образованный кегебэшник и авантюрист, деньги делал на самых головокружительных комбинациях: продавал вертолеты, зенитки, костелы, человеческие органы, эшелоны с запорожцами, стружку, нефть и бриллианты. Пилораму держали на расстоянии. Все его боялись. На эту встречу его взял Казик, хотя остальные категорическими возражали. Он был штатным убийцей. Убирал свидетелей и неугодных без лишнего шума. Казик его не боялся, так как спас его от пули во время побега, и Рамза был обязан ему пожизненно, и еще благодаря Казику, Рамза начал прилично "зарабатывать". Купил себе санаторий на 40 мест, где теперь его братва, излечивается от ран. Сестре купил дом в Ставрополе, а на могилу родителей поставил настоящую мусульманскую святыню - копию камня из Мекки. Свои обряды он не забывал (коврик всегда был при нем), хотя и жил среди неверных. На его правом глазу была черная повязка.
- Рассказывай что за вещичка, - напирал Жэлем.
- История длинная. Вы сейчас все заскучаете. А девушек, кто будет развлекать?
- Ой, нам очень интересно, что это пан про вещичку будет рассказывать.
- Только скажи сначала, стоящая ли эта вещичка-штучка? - прогремел басом Жэлем.
- Ее стоимость приблизительно, как две Татры красные.
- Какой Марки?
- Не перебивай. Давай, Казик, валяй. Слушаем тебя.
- Дело было еще во времена нашей королевы Марии Терезии. Она взяла это ожерелье у Прусского Кроля Фердинанда и велела изготовить точно такие же стразы. Но наш народный мститель Олекса Довбуш ограбил ее и выкрал это ожерелье. Он ведь мужлан неотесанный. Хоть и атаман, а в камнях не разбирается. И подарил это ожерелье своей любовнице Юзе Угорской.
Та их носила, носила. А потом на молитве в костеле, ее увидел с четками какой - то причетник дьякон. Тот выкупил у нее за бесценок четки и продал их другому купцу. Пока они не попали в руки к ювелиру. Бриллиантщик - огранщик знал, что они ворованные и припрятал их. Потом они попали в Ченстоховский костел Богоматери и, с тех пор находятся в католической церкви. Эти камешки, говорят знающие люди, - пророческие и чудодейственные. Они предрекают будущее и по ним можно угадать историю прошлого, настоящего и будущего.
- Я часто хожу в костел на литургию, - продолжал Казик, - и всегда смотрю на четки-розарии. Деревянных, серебряных и каменных очень много. А вот стеклянные встречаются очень редко. Даже если бы я их отыскал, как их взять у владельца. Ведь для католика четки, по которым он молится - это такая же святыня, как библия и первое причастие. И он их не отдает. Если только силой.
- Так ты католик, или язычник? - спросил Годжик.
- Я сочувствующий. Но мой предок - Казимеж Фецкорен был настоящий католик.
- Так ты его вызови. Дух своего предка, может он тебе подскажет, где эти четки.
- Врать хватит, - отозвался Пилорама. - За призраком гоняешься. Нет этих бриллиантов. У нас в Черкессии, про камни сотни легенд ходит. И про бриллианты, и про джина, с камнями - мифы. Держи штаны крепче, Казик, а то потеряешь.
- Ладно, ладно. Где моя самописка? Сейчас я вам всем докажу, что это истинная правда.
Он достал из внутреннего кармана самописку. Расстелил на столе большой лист бумаги, и написал на нем цифры от 1 до 10, затем по кругу написал латинский алфавит тридцать три буквы от A до Z.. Снял со стены потрескавшееся зеркало, зажег свечу и приготовил своих подельников к варварскому обычаю вызывания духов усопших.
- Во имя Вельзевула, Перуна и Зныча. Заклинаю вас горные и лесные духи. Заклинаю вас Чернобогом, Сварогом и оборотнями пещерными.
Все присутствующие замерли, глядя на закатанные глаза Казика. Он держал в руках три спички, растирал их, прикладывал к вискам, снова растирал, грел на пламени свечи.
- Вызываю тебя дух предка моего денунциант Фецкорен . Приди, и отзовись. Слышишь ли ты меня?
Он посмотрел в зеркало, затем молча оглядел всех присутствующих. Те ошалели, не мигая ресницами, уставились на новоявленного колдуна.
- Кто-то мне мешает. Дух не отзывается. Рамза выйди в сени. Я без тебя попробую.
- Держи штаны.
- Иди, иди. Сейчас он явится.
Пилорама послушно побрел в сени, а Казик продолжал волхвовать.
- Во имя Песиглавца и Переруга во имя Мачура и Потохи отзовись дух денунцианта Фецкорена. Заклинаю тебя Вием и Велесом, если ты слышишь меня, то отзовись.
В горнице воцарилась тишина. В печке, где горели дрова, послышалось шипение, затем вой.
Из-под пола выбежала мышка, пошевелила усами и скрылась в сенях, где стоял Рамза. Окна избы затряслись от порыва ветра. Трускавецкие распутницы, притаились и дрожали от страха.
- Все равно кто-то мешает, - сказал Казик...
- Кто вызывал меня? - вдруг раздался шепот из-под печки.
- Это я, твой кровный потомок Казимеж Фецко. Скажи, где бриллианты Марии Терезии?
- На столе.
- На каком столе?
- Здесь.
- А.?! - догадался Фецко. Он еще раз поколдовал со спичками и положил ее в центр круга на бумаге. Спичка запрыгала по алфавиту, складывая буквы в слова.
- Д-Р-А-Г-А-Н. Драган.- Прочитал Казик. Я знаю эту Драган Марию. Мы с ней гуляли в ресторане в Варшаве. Неужели у нее это ожерелье? Ну, уж нее я отниму его.
- Какой Драган? Их в Бориславе целая дюжина: на Потоке, Волянке, на Мражнице, на Рогатке, в Тустановичах. Где?
Спичка опять запрыгала по алфавиту.
- Р-О-Г-А-Т-К-А. На Рогатке. УФ! Я знал, что их найду. Отпускаю тебя дух денунцианта Фецкорена.
- Твой предок тебя надул, - отозвался Баркалов Игорь. Драганы с Рогатки уже съехали три года назад и сейчас там другая семья живет. Одна из них сумасшедшая Ярославна. И там поселился какой-то радиомастер Ванца.
- Вот он то мне и нужен. Не найду ожерелье, так хоть на нем отыграюсь.
Казик оделся и вышел в сени.
К нему присоединился Рамза молча, они сели в машину и поехали на Рогатку...

Андрей еще не знал, что в Рождество приедет его котик Анна Мария Драган, и, что они будут сегодня помолвлены Богданом Мицкевичем викарием костела Архангела Михаила в присутствии Ангела Петрика и Ярославны.

Под окном, как заведено в Карпатах, вертепники поют.
- Надо их уважить, пригласить в дом, они ведь первые нынче после первой звезды, так полагается на Рождество, молвил Андрей, обувая валенки.
Новая радость встала, которая не бывала,
Над вертепом звезда ясная на весь мир засияла.
Андрей оделся, набросив тулуп поверх домашней одежды, взял несколько гривен одаривать гостей и вышел во двор. Звезды сверкали алмазным холодным светом, и ночь была наполнена особым хвойным ароматом.
Открыл тяжелую металлическую дверь на улицу. В глазах зарябило от шашечной мостовой, которая искрилась тонким слоем льда. Посмотрел в одну сторону улицы - пусто, повернул голову в другую сторону - никого нет.
- Ну и медлительный же я стал. Пока одевался, они ушли. Негоже так встречать Рождество.- Сам себе сказал вслух Андрей и повернулся к дому.
У входной двери стоял в нерешительной позе Ангел.
- Христос рождается, - приветствовал его хозяин.
- Слава в Вышних Богу, - ответил Ангел, складывая крылья.
- Заходи в дом согрейся. А где-же, остальные? Мы вас ждем.
- Скоро будут, - многозначительно сообщил Ангел.
- Садись возле нашей королевы, а я быстро сварю чай.- Андрей ушел на кухню. – Располагайся у печи-королевы.
Ангел огляделся.
Печка, кресло, радиоприборы, стол, диван-кровать, патефон, магнитофон, Вон Библия. Значит, чтят в этом доме Спасителя. На стене висит портрет молодой симпатичной барышни. Секунду, раздумывая, Ангел дружелюбно подмигнул портрету Анны на стене и молча призвал на помощь своих помощников: херувима и серафима. Чтоб те ускорили развязку этой рождественской истории. Чтоб Анну быстрее доставить, к этому одинокому холостяку.
- Как зовут тебя Ангел?, - разливая из дымящегося кофейника, спросил Андрей.
- Ангел света.
- Я вижу, что ты светлый Ангел. А как зовут тебя родители?.
- Рождественский Ангел.
- Ну ладно. Не хочешь, не говори. А я Ванца. Слышал такую фамилию?
Ангел начал вспоминать и вспомнил.
- В небесной книге записано, что прадед Андрея Ванца - Василий Ванца, дяк греко-католической церкви, староста села Раздолье в Речи Посполитой, защитник вдов и сирот, попечитель сельской церковно-приходской школы. Имеет несколько отличий: воспитал богобоязненных детей, дал приют в своем доме двум сиротам, во время смуты защитил от нечестивцев свою церковь ценой собственного увечья.
- Ты наверно кто-то из нашей родни, что знаешь, такие подробности,- засуетился Андрей, не зная, куда усадить дорогого гостя. Он был польщен вниманием родни к его скромной особе. Не часто к нему хаживают гости. Он растет одиноким бобылем, а здесь вдруг такой гость.
- Ты бы снял крылья, - схитрил Андрей. Уж без крыльев и грима он точно бы узнал его.
Удовлетворив просьбу хозяина дома, ангел снял крылья и повесил их рядом с голландкой.
Андрей внимательно разглядывал лицо гостя. Он похож на одного из рода Бубняк. Там все белокурые. Но губы у них пухлые цветочки, а у этого тонкие. Нет. Может Качмарин? Но у них всех лица рябые, а этот кровь с молоком. Может из рода Мицкевич?
- Не мучай себя, а лучше приготовься к встрече с гостями.
- У меня все готово.
- А ты сам готов?
- Ты так загадочно и странно со мной говоришь, что я и впрямь поверю, что ты настоящий Ангел.
Вдруг передатчик-приемник, который всегда был у Андрея включен, зашипел, заскрипел, и из динамика послышалось пение Анны-Марии Драган "Тихая ночь, дивная ночь". Андрей замер. Не верил ушам, остолбенел.
- Но этого не может быть. Я три года ловлю радиостанции из Варшавы и Вены, и ни разу не мог поймать ее голос.
Он подошел к приемнику-передатчику и покрутил ручку настройки. Голос стал еще чище и ближе. Наполнял сердце и душу, звенел в печке в трюмо и в окнах. Нарастал и заполнял каждый уголок души, каждый атом и щелочку. Андрей остолбенел. Душа наполнился радостью и благой вестью. Замер ошеломленный. Потом, резким движение выключил питание, выдернул вилки из всех розеток. Свет погас, индикаторы замерли, а голос нарастал и звенел.
Андрей с не покрытой головой, без верхней одежды выскочил во двор.
- Не может быть. - Сердце его почти остановилось. И он опустился на колени прямо, на каменное мощение во дворе. Перед ним стояла Котик Анна Мария Драган и улыбалась…
Вдвоем с Ангелом Мария его еле откачала возле печи-голландки. Колени дрожали, во всем теле слабость, а перед глазами огненные круги.
- Андрей с благодарностью посмотрел на Ангела.
Тот, как ни в чем не бывало, крутил ручку радиоприемника, как будто он всю жизнь мечтал покрутить именно эту ручку и не обращал внимания на молодых.
- Садись, милый. Успокойся. Сейчас все объясню. Ты только приди в себя немножко. Кровинушка моя,- потрепала Мария Драган Андрея по волосам. Она оглядела комнату, подошла к печке.
- Милая королева, - погладила она печку тонкими музыкальными пальцами.- Иди поближе, Петрик-Ангел, ты тоже садись поближе к огню. И слушайте рассказ Анны Марии Драган, арфистки и певицы, подруги печи королевы, счастливой возлюбленной, снова приобретшей свою любовь Андрея Ванца.
- Постой, постой.- Перебил ее Андрей.- Ты действительно, ко мне приехала?
- А я думала, ты уже догадался?
- Успокойтесь, мои дорогие. Главное, что мы живы и здоровы, главное, что мы снова вместе, а еще важно, что мы христиане, и что сегодня Рождество.


- Недавно я слушала проповедь в Кракове епископа Кароля Войтыло. Эта проповедь имела сильное воздействие на мое решение вернуться в Борислав. Мой духовник викарий Богдан Мицкевич ксендз Бориславского костела написал письмо в Варшаву, что Андрей Ванца при смерти твердил мое имя. Я отписала, что на Пасху приеду. Но меня задержали обстоятельства неприятные в Варшаве, и я смогла приехать только к Рождеству. Меня в Варшаве чуть не посадили за то, что при обыске нашли мои дневники, книгу Василия Ваврика ТАЛЕРГОФ и мои песни о Талергофе. И еще меня исключили из музыкальной Академии, как неблагонадежную. Моей музыкальной карьере пришел конец.
Я предупредила своего духовника Мицкевича о своем приезде и вот, он должен сегодня прийти. Да, он еще просил, чтобы я стеклянные четки Розарий привезла. Это, мол, очень для него важно. Но я их потеряла.
- Родная моя, - неужели ты действительно приехала ко мне?

Они не сразу опомнились, как бы находясь в другом измерении, где вещи и предметы совсем ничего не обозначают. А невидимые движения души и духа составляют основу бытия человеческого. То, что рассказала Мария, растрогало Андрея до слез. В его жизни таких душевных метаморфоз не происходило, и он втайне гордился тем, что именно ему приоткрыли такие глубины женской души, куда не всем удается заглянуть.
- А дальше что?- смутился Андрей своего внезапного вопроса.
- Дальше? Я тебя пригласила к себе в гости на выпускной бал. Были мои сестры, мой брат Николай. Потом у нас было волшебное свидание на горе Парашка. Помнишь ли ты это свидание? Целый день мы провели среди буков и смерек. В майском цветущем черешневом саду ты первый раз сказал, что твоя судьба связана с моей неразрывной нитью. Хоть ты и немногословен всегда был. Все-таки технарь, а не поэт. Но иногда на тебя нисходит вдохновенье и ты необыкновенно красноречив. Может, расскажешь, как ты в аварию попал,
- О, Ангелы небесные, - котик мой, Аннушка. Этот рассказ отберет все мои силы. Может, ты расскажешь?
- Я только могу сказать, что больше Музе я не принадлежу. Я принадлежу теперь тебе.
- И скоро сюда должен прийти мой духовник и дать нам благословение.
- Ты действительно больше не служишь своей музе? Значит, я могу стереть эту надпись на печке, которую ты оставила в юном возрасте?
- А что, эта надпись еще там не стерта?
- Как то, я ее видел во время уборки.
- Стирай.
- Ты и сейчас можешь убедиться, что там есть эта надпись, - улыбнулась Анна Мария.
- Ох, Кровинушка, моя! Если бы я смогла от тебя освободиться, я бы не приехала.
- Квитка, моя!- зарделся новоиспеченный молодожен. Покрылся пунцовыми пятнами, не знал, куда глаза спрятать, засуетился и на четвереньках пополз по кафелю на карниз отыскивать и стирать надпись Анны-Марии.
- Муза. Муза. Есть надпись. Есть. Начал ее оттирать и из кафеля посыпался мел и замазка. И в руках у него оказались бриллиантовые четки-розарий. - На секундочку замешкался и застрял на верху, как-то загадочно улыбаясь, словно майская роза.
- А это твое? - Он достал припорошенные пылью стеклянные четки.
- Нашлись?! Нашлась моя Розочка, мой Розарий Богородице. Теперь мне не стыдно будет перед викарием.
- Я ни разу не поднимался так высоко.
- Не могу себе простить, что не была у мамы на смертном одре. Кровинушка моя. Я как раз на гастролях была и узнала на третий день. Сердце покоя не находит до сих пор.
Пока Анна Мария и Андрей миловались у кафельной печи, вспоминая все мелочи пятилетней давности, ангел рассматривал стеклянные четки.
- Давайте, я позову сестру Ярославну, - сказал Андрей.
- Это ту, у которой козлик Гоша?
- Ты никак не можешь его забыть?
- Да его забудешь? Такое не забывается.
- Она несчастная женщина, - продолжил Андрей Ванца. - Моя самая старшая сестра. Потеряла мужа на буровой шахте, а сын и дочь утонули в Тисменнице в паводок, когда им было 3 и 12 лет. Петрик и Ярынка. Она с тех пор как блаженная и тихо помещенная бродит по Тисменнице и ищет своих детей. В юности своей она была истинной православной верующей и даже до замужества была стряпчей у старосты Почаевского монастыря под Львовом. Она и сейчас туда ездит на Пасху, на Троицу. Живет бедно, часто я ее вижу на паперти, просящей милостыню. Держит стадо козочек и этим молоком питается. Ее охраняет козел Гоша. Она его чуть ли не за стол сажает. Она думает, что дети ее живы и все время с ними разговаривает. Живет здесь, в этом же доме. Наш дом разделен на три выхода и трех хозяев. Я в одной половине, она в другой. Иногда я ей помогаю. Часто и она ко мне заходит и рассказывает о своих свиданиях с детьми. А переговариваемся мы очень просто: я стучу по газовой трубе - она идет ко мне, она стучит - я иду к ней.
- Она так же плоха? – спросила Анна-Мария.
- Сейчас увидишь. - Он постучал по газовой трубе. Прошло несколько минут. Теперь все отчетливо услышали ответный стук.

- Это она меня к себе зовет, - сказал Андрей и вышел в дверь.
Через минуту он возвратился с Росей. Она вся в лохмотьях, торчащие клоки волос. Согбенная и почти на босую ногу одеты, отрезанные от голенищ чоботы.

- Христос Рождается, - хриплым голосом сказала Рося.
- Славите Его, - ответили взрослые.
- Рося, у тебя были стекляшки, помнишь те, которые ты нашла после паводка на Тисменнице, где они?
- А, бусы-детки? Здесь они, вот они. Я их нашла. Смотрите на моих деток. Это они мне оставили подарок, сказали: "мама не плачь, мы скоро к тебе придем".
Рося развернула лохмотья, на шее ее сияло настоящие бриллиантовое ожерелье. Да, сомнений не было, у нее были настоящие, а эти на столе - фальшивые стразы. Все оцепенели от изумительного сходства.

******************
Царь Ирод – казак Фецко наряжается перед зеркалом, перед операцией. Надел корону, взял скипетр, поправил усы и присматривается, щуря глаза на свое отображение .
- Пся крев. Ну и красавец. Сам король Пилсудский так не одевался. Чего мне не хватает? Ах да! Парчовая мантия или персидский халат, расшитый золотом? Ну, это мы мигом.
Берет свой болоньевый плащ и аэрозолю из баллончика , раскрашивает свой плащ в золотой цвет. Смотрит на себя в зеркало.
-Ну и рожа у тебя.- говорит Пилорама. - Я бы тебя зарезал, если бы ты мне в Грозном повстречался на улице. Да простит меня Аллах.
- Э – э, не забывай. Здесь гуцулы – темнота, дубье неотесанное. Им, что новогодняя игрушка на ели, что Царь Ирод – ряженный, все к веселью. А мы на охоту идем. За ожерельем. Значит так: я иду вперед, на разведку и свистну тебе, чтобы ты пришел. А ты будь на шухере, только смотри по сторонам.”
В чудном наряде и намазанным лицом, под мавританского царя, Казик подкрался к окошку Андрея и заглядывает. Видит - сидят люди: молодой парень лет двадцати шести и девушка красивая. « Где – то я ее видел.? Да это она Мария Драган. « - промелькнула мысль у него. Еще один юноша с лупой что-то рассматривает. И старуха в лохмотьях. Он пригляделся…
Вдруг, его сзади так стукнули, что он повалился наземь в грязь.
Ярославна вышла к Андрею, а сарай на засов не закрыла. И козел Гошка, любопытный, все ему надо исследовать. Видит – стоит приведение чумазое и сверкающее. И еще от него пахнет. А, тем более на его, на Гошиной, территории. Он со всего размаха, без предупреждения, воткнул оба рога в окрашенный плащ. Казик открыл глаза и обомлел: на него смотрит рогатый, из глаз искры и копытом снег загребает.
- Я не ..., не…, не воровал. Я, я… смотрел,
Гоша, еще раз боднул, призывая Казика на поединок. Казик вскочил и только сейчас понял, что перед ним старый вонючий козел.
- Ах, я тебе сейчас наподдам, подлец!
И схватил двумя руками за рога. У Казика 80 киллограм, у козла 45, силы не равные. Но у Казика туфли скользкие, он пошатнулся и получил еще один удар по той ноге, которая все время болит. Казик бросился к калитке и к своему счастью, увидел на заборе обыкновенный мешок из-под картофеля. Схватил его, развернул и в охотничьем азарте нахлобучил козлу на голову, чем его ослепил. За ошейник вывел его за калитку, в противоположную сторону от Пилорамы и привязал к забору.
Вернулся за Пилорамой, и едва скрывая волнение, проговорил:
- Чисто, чисто, идем!
- Ты посмотри на свой плащ, там что, собака? Но я не слышал лая.
- Там нет собаки,
- А кто тебе плащ искромсал?
- Никто, Пойдем за добычей.
Пилорама на всякий случай поправил свою черную повязку, закрывающую правый глаз.
Они спели под окном колядку и их впустили в дом как ряженных на Рождество. Так принято в Карпатах. За окном раздались слова колядки:
Новая радость встала, которая не бывала
Над вертепом звезда ясная
На весь мир засияла.
Где Христос родился, в яслях воплотился
Яко младенец в пеленках
Богочеловек нам родился.
Андрей Ванца на правах хозяина дома вышел одаривать колядников, и вернулся с ряженными: царь Ирод и палач. Палач был с черной повязкой, наискосок закрывающей правый глаз.
- Отстали мы, - говорит царь Ирод. - О! Да здесь уже и Ангел есть и Мария.
- Ирод - Казик узнал на столе четки. - Вот они. За ними он исколесил половину Карпат. На Марию и Яросю даже и не смотрит.
Мария тем более не узнала в Ироде - Казика, ни в Пилораме - палача. Только Ярославна что-то шепчет о нечистой силе, и без конца шептала.
- Уйди, нечисть. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. - Крестила лоб и причитала о своих бусах-детках. Ирод - Казик, теперь как завороженный смотрел на Россияну. И переводил взгляд с ее четок на четки, лежавшие на столе. Голова его помутилась, и в глазах зарябило. Сейчас он узнал Марию. И покрылся пунцовыми пятнами. Но отступать некуда. Здесь лежит пророческое, бриллиантовое ожерелье.
- Четки, нечетки - бормотал он. – Вот они перед ним лежат на столе. Пол-Европы за ними исколесил. А они здесь.
- Чет, нечет. Настоящие, фальшивые - шептал он.
Пилорама, искоса на него поглядывал и не мог понять, что происходит с его подельником. Спели они одну колядку, уже подружились с хозяином – хозяин их угощает. Вдруг стук в дверь.
- Кто там?
Тишина. Ярославна открывает дверь: стоит Гошка с мешком на голове и прямо к Казику. Ярося пытается его удержать за мешок, и мешок остается у нее в руках. А Казик получает удар рогами в солнечное сплетение и бросается к двери.
В растерянности и испуге схватил свой скипетр тросточку и наутек бросился от Гоши во двор, размахивая тросточкой как шпагой.
- Чудные, какие-то ряженные сегодня в Карпатах, – молвил Андрей и через минуту опять услышал под окном колядку.

" В яслях на соломе Младенец лежит, Святое семейство рядышком сидит".
Андрей, как хозяин дома, вышел во двор, приглашая гостя к огню.
В гостиную вошли двое. Богдан Мицкевич - викарий костела Архангела Михаила - духовник Марии и пресвитер церкви Баптистов Владимир Борсук.
- Христос рождается!- приветствовали гости, сидящих молодых у печи-голландки.
- Славите Его,- ответили Андрей, Ярославна, Анна Мария.
- Ваше святейшество,- обратилась Анна Мария к своему духовнику.- Нашлись мои четки-розарий.
- Где они?
- Очищенные от пыли и сверкающие живыми белыми искорками-огоньками они, как ночные светлячки ярко выделялись на темной полировке стола.
- Это священные камни, - торжественно произнес викарий.- Они хранят тайну двухсотлетней давности. Я недавно вернулся из Римской курии и там повстречался с архиепископом Каролем Войтыло. Он долго мне рассказывал о преемственности в церковно-апостольском служении, о Ветхозаветных пророках и что-то совсем загадочное о каменном жертвеннике первых христиан на гуцульских Карпатах.
В трехсотом году нашей эры, когда язычество в Карпатско-Дунайском ареале расцвело пышным цветом, первые миссионеры из земли Леванте обращали местных язычников в христианскую веру, используя языческие капища для христианских радений и бдений. Я много лет, изучаю церковную историю и язычество, и, где-то в Септугианте упоминается о камне, который отвергли строители. Камень, отвергнутый строителями в переводе означает Петрик.

Когда меня перевели из Ченстоховского собора святой Матери Божьей Ченстоховской, в Бориславскую епархию я взял с собой среди прочих требников: несколько десятков Библий на польском и древнеславянском языках, запрестольный крест, чашу для литургий из чистого серебра, а также дюжину четок для Розария Богородице. Среди деревянных, янтарных и каменных четок эти выделялись своей ветхостью и какой-то притягательной силой. Как они оказались в Ченстохове, никто не знает. Архиепископ Кароль Войтыло описал эти четки и назвал количество камней. Двадцать четыре прозрачных камушка. Я вспомнил, что их я вручил своей духовной дочери Анне Марии Драган в день ее первого причастия и крещения. И хочу, чтобы вы знали эту историю. А может, со временем историю священных камней будут знать в каждом уголке христианского мира.
Викарий открыл Библию и прочитал: "Ибо у Господа один день как тысячу лет, а тысяча лет как один день". Мгновенье он с закрытыми глазами промолчал и продолжил.
- Я хочу перед всеми вами объявить, что сии молодые - Анна Мария Драган и Андрей Иванович Ванца от сего дня помолвлены и считаются женихом и невестой. У них есть право и обязанность, устранить все препятствия для их семейного союза до свадьбы. Оглашение об их помолвке будет совершено в ближайшее воскресенье перед всеми прихожанами в церкви Архангела Михаила и в молитвенном доме евангельских христиан баптистов. Вы можете сегодня их поздравить с официальной помолвкой.
- И пусть, никакие препятствия, - продолжил Владимир Борсук, - не отвратят их от любви друг к другу и к Господу.

Вдруг Ярославна возвысила свой голос и запричитала.
- Живы мои дети. Живы.
Рубашку мама вышила мне
Красными и черными нитками.
Зарыдала, запричитала речитативом седовласая Россияна о детях своих.

ПЛАЧ ЯРОСЛАВНЫ О ДЕТЯХ СВОИХ

Ярося, Рося, Ярославна – растила двух детей: Петрика 2.5 года, Ярынку 12 лет. У Ярынки музыкальный слух и она играет на скрипке, а Петрик спит в колыбели. Ярося ушла к соседке на другую улицу, а детей оставила в черешневом саду одних.
Высоко в горах гром, молния, ливень три дня идет, а в долине солнце, только река набухла и разливается тихо, незаметно. Дом стоит рядом с рекой, и сад черешневый выходит к реке.
Петрик спит в деревянной люльке, а Ярынка играет на скрипке, Ярося с соседкой смеется, вспоминает…
Река разливается, Ярынка устала и уснула, вода поднимается, солнце припекает, вода подбирает люльку с Петриком и уносит вниз по течению.
Солнце печет, Петрик спит, люлька крутится в водовороте. Вдруг ударил гром, Ярынка просыпается – нет люльки. Побежала за ней, а она уже далеко внизу по реке плывет. Ярынка в воду за ней и утонула…
А люлька плывет, и плывет…, Ярося сошла с ума, поседела и стала пророчицей. А люлька с Петриком прибилась к берегу, не далеко от цыганского табора. Они ее достали, накормили и продали богатой купчихе за 200 золотых (Лошадь и то больше – 300 золотых). Купчиха его усыновила и отдала на обучение в церковную гимназию. Он уже не Петрик, а Петр Сандович – паныч из рода Сандовичей, усыновленный самой пани Магдаленой Сандович.
Петр учится музыке, грамоте, языкам, манерам… и становится взрослым парнем. Ярославна старится, седеет и пророчествует.
Но не дает ему покоя его мама Магдалена Сандович:
- Я тебе расскажу что-то очень важное, когда ты подрастешь. Обвенчаешься. Станешь богатым и т. д.” И только после своего соборования Магдалена решилась рассказать все Петру.
- У тебя есть еще мать, только я не знаю кто она. Тебя подобрали цыгане. Люлька, в которой ты лежал, прибилась к берегу реки. Ищи свою мать.
А Ярося состарилась и пророчествует. Ах, ты Рося, Рося!
Петр Сандович решил найти свою мать, Он пошел к старосте, взял письма ко всем волостным писарям, чтобы искали в какой волости, вдоль реки, пропал или утонул мальчик в 1939 году.
Три волости вдоль реки Стрий. Сокаль, Дрогобыч, Сколе. В Дрогобыческой волости писарь велел подождать до завтрашнего дня. С нетерпением Петр дождался зари. Утром первый стоял у писарской конторы. Вот адрес: Дрогобычская волость, город Борислав, Ярославна Ванца.
- Так это и есть она? Моя мать.
А Ярославна пророчествует о детях своих.
ИХ свидание было на Рождественскую ночь, на колядку.
…Ярославна дверь не заперла, ушла к Андрею Ванца. Петр стучит, никто не отзывается. Открывает дверь. На столе горит свеча, в печи огонь горит. Полумрак.
- Есть кто-нибудь?
Только ходики тик-так, тик-так. Берет свечу в руки и осматривает убогое жилище. Стол, диван, печь, картинки, фото. А это?… Портрет мальчика в люльке и сзади надпись: Петрик 2,5 года.
- Неужели это мои глаза? Неужели меня зовут Петрик?”- Вдруг он услышала песню из соседнего окна этого же дома. Это пела его мать. Он вспомнил эту песню: “Тихая ночь, дивная ночь, дремлет все, лишь не спит святая чета, дивным младенцем полны их уста, радость в душе их горит”.
Петрик подходит к окошку Андрея Ванцы и заглядывает внутрь. Видит, сидит многочисленная родня и старуха пророчествует о детях своих.
- Забрал к себе Господь детей моих: Петрика и Ярынку. Нет их со мной. Выплакала я очи свои и истаяла душа моя.
-У него глаза, как васильки в золотой ниве, а головка как сноп пшеницы. У нее - агатовые глазки и душа, будто птенчик на ладони. Не уберегла я их. Ушла к язычнице соседке, а их оставила на попечение ветра и дождя. Выхожу я на берег Тисменницы, и каждый день зову их. Вижу. Вижу. Вот как это было. Разверзлись окна небесные - полил дождь, и разлились реки Модрыцька, Зеленая, Раточин, Нефтяная и все в Тисменницу. Вижу, как Ярынка взяла свою дудочку и пошла, играть в черешневый сад. Затем всей гурьбой глядеть на паводок. Дождик кончился, солнце выглянуло, а вода все прибывает. Стала она на берегу и играет мелодию: "Два цвета, мои цвета, оба на полотне, в душе моей два цвета. Красный - это любовь, а черный - это печаль". Хлынула волна, подмыла берег и понесла моего Петрика. Ярынка ему ветку бросила, дотянулась до него и тащит на берег, но не удержалась и поплыла вместе с ним. Видела я это во сне и наяву. Прилетела на крыльях с капища поганского, с обрядов языческих домой, ищу детей своих - нет их. Ох! Погубила я их.
- Истаяли очи мои, потому отойду я в царство снов, может, там найду их. Сыновей и дочерей своих, которых ввергла я в пучину вод. Усну я крепким сном и сольюсь с наследием своим. Утолю печали свои в их объятиях. Уж лучше бы я их не производила на свет. В утробе своей я бы их носила и мучилась бы в родах всю жизнь свою, только бы не видели они погибель свою.
- Не будите скорбящую мать. Она у райских врат ожидает потомство свое. Не будите ее до рассвета, ибо летний зной высушит ее очи от слез и дневные птицы совьют гнездо на голове ее седой.
- Говори же, говори Ярося! Как ты пировала с чужими князьями, как ты блудодействовала на Ивана Купала. Сурьмила глаза свои и щеки румянила, виляла бедрами и выпячивала грудь. Блудодействовала в кустах поганьских и рощах языческих. На капищах сатанинских отдавалась мамоне, и в ненасытную утробу заливала зелье пьянящее. Бросила детей своих как-будто на одну минутку, а сама... сама... Что ты сделала Россия? Говори же, говори. Не стыдись. Пусть весь мир узнает. Как ты блудодействовала на крови детей своих, как испоганила душу свою черносотенную с коммунистами и язычниками.. Кивала головой своей, закручивала кудри и отдавалась каждому встречному под кустами, на высотах, в капищах и предавалась сраму прямо на дороге. Пила чашу беззакония и отдавала детей своих языческому Молоху на жертвоприношение. Сколько невинных душ славянских ты отдала !!! Тьма и бездна поглотила лучших сынов твоих и дочерей! Вопиют они о мщении. Крик ужаса застыл на губах их. Но и этого тебе мало... Тише. Тише. Этого нельзя говорить вслух. Разве вы не видели, разве вы не слышали? Славянских братьев и сестер терзает молох и поедает живую плоть. Но она еще спит. Во сне и наяву она должна испить чашу страданий до дна. Матушка Россия! Не будите ее. Она в мучениях и угрызениях совести глядит на достояние свое, на братьев и сестер своих, которых ввергла в нищету, рабство и рубище. Пусть насладится позором своим, пусть изольет из чаши страданий до дна. Надень власяницу, Россия, посыпь пеплом седины свои, опояшься во вретища и рубища. Питайся акридами и дикими ягодами. Постись и молись каждый день, если хочешь спасти остаток детей своих. Тише. Тише. Не будите матушку нашу.
- Сторож! Сколько времени ночи?
- Близится утро, но еще ночь.
Не будите нашу матушку. Хоть и распутница она, но мы плоть от плоти ее и кровь от крови ее. Пусть она поспит до рассвета. Мы - дети твои, Россия. Мы прощаем тебе все, что ты сделала с нами. Ты питала нас молоком сосцов своих, поила и согревала теплом рук своих. Мы, дети твои, Россия.
- Эй! Сторожа славянские! Сколько ночи?
- Близится утро, но еще ночь.
Бегите гонцы - соберите всех детей России к ее пробуждению. Она скоро проснется.
- Над Родиной нашей восходит Заря.
- О, братья и сестры славяне, вставать нам пора. Континенты и народы земли отдайте России ее детей.
- Путник, если увидишь сына России, позови его. Матушка просыпается.
- Странница, скажи дочери России, что она уже проснулась и ждет ее.
Ударьте в тимпаны, играйте гусли, ликуйте народы Славонии. Матушка Россия просыпается.
- Вот идет она со знаменами и дети ее с ней.
- Взошла Заря с Востока, проснулись холмы, ожили долины, возликовали реки России. Юноши и девушки славянские прекрасны и сильны. Поднимут юноши крылья, полетят как орлы и не устанут, девицы снимут арфы с деревьев и споют гимн любви тебе.
- И не будешь ты больше попираема народом своим, но будешь судить по правде.
Житницы твои будут полны хлебом, тучные пастбища будет орошать дождь благодати и закрома наполняться яствами. Дети твои будут одеты и согреты, и сама ты будешь судить народы. Придут к тебе из самых окраин и попросятся под кров твой, и самые отдаленные племена славянские будут греться у твоего очага.
Ибо дни твои вечны, народ твой, как скала, несокрушим. И сама ты, Русь, как мать - сыра земля. - Вечная, любимая, родная…
Петрик слушал ее песню под окном. Сомнений не было. Это его мать.
И он запел
« Тихая ночь, дивная ночь, дремлет все лишь не спит,
в благоговеньи святая чета, дивным младенцем полны их уста ,
радость в душе их горит, радость в душе их горит…
Андрей хотел всать привести колядника. Но ангел повелительным жестом его остановил и сказал.
- Я сам ему открою.
- Вышел в дверь и улетел к другим сиротам, вдовам, нессатным и обездоленным нести благую весть. А Петрик, очень похожий на ангела вошел в светличку.
- Христос Рождается, - приветствовал он всех. И подошел к матери.
- Ты где так долго был? – спросила Россияна. Я все глаза выплакала. Сыночек.
Сейчас она не плакала, только смотрела на Петрика и пророчествовала:
- Взошла Заря с Востока, проснулись холмы, ожили долины, возликовали реки России. Юноши и девушки славянские прекрасны и сильны. Поднимут юноши крылья, полетят как орлы и не устанут, девицы снимут арфы с деревьев и споют гимн любви тебе.
- И не будешь ты больше попираема народом своим, но будешь судить по правде.
Житницы твои будут полны хлебом, тучные пастбища будет орошать дождь благодати и закрома наполняться яствами. Дети твои будут одеты и согреты, и сама ты будешь судить народы. Придут к тебе из самых окраин и попросятся под кров твой, и самые отдаленные племена славянские будут греться у твоего очага.
Анна Мария настроила арфу, и звуки рыдающей арфы слились в одну печальную славянскую песнь.
Всех растрогала песнь Ярославны и Марии.

Уже рассветало. Первый день Рождества. Многочисленные члены семейства Ванцы сидели у печки и слушали рассказы, читали дневники, пели колядки, вспоминали, как Мария и Андрей помолвлены были.
- Так закончилась первая часть повествования, - обреченно сказала внучка Лида.
- А что вторая часть еще не начиналась?, спросил внук Александр.
- Давайте о второй части нашей жизни расскажем на следующий юбилей нашего сына Степана. Степан, когда у тебя юбилей.?
- Так, так? Когда тебя посадили папа, я был в Армии. Вернулись мы оба одновременно.
Через год я женился. Это был, какой год?
- Дедушка, а Вы вор? Вас за что посадили?- спросила трехлетняя правнучка.
- Ну, внучка, ты даешь. Какой же дедушка вор. Тогда всех сажали. Меня даже в Армии хотели засадить за неповиновение. А если вам интересно, я расскажу, как над вашим дедом измывалась Советская Власть.
- Да теперешняя власть еще хуже. – Встряла Надя внучка. - Работы нет, продуктов нет, газ и свет отключили. Осталось только убегать с этой страны.
- Дядя Стефан расскажите, как деда посадили.
- Ладно. Кому спать неохота, и кто не знает этой истории , подсаживайтесь ближе. Я расскажу. История недлинная. Началось все, давным-давно, с Казимера, еще с Варшавы. Это бабушкин крест.
- Дедушка до сих пор считает, что она в этом виновата.
- Не виновна я. - Молвила Анна Мария, роняя слезы.
- Да. Тогда времена были тяжелые. – Закивал седовласый Андрей Ванца.

ВЕНДЕТТА ПО КАРПАТСКИ

Вспышки молнии освещают в темной комнате силуэты молящейся Марии и Андрея Ванца. В раскаты грома вплетаются слова молитвы. "... Живущий, под кровом Всевышнего... прибежище и защита моя... не убоишься ужасов в ночи, стрелы летящей днем... не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему... на аспида и василиска наступишь ногою твоею"...
Вспышки молнии и рокот грома усиливаются, как, будто в унисон с грозой, в передышках между очередными разрядами молнии из угла комнаты доносятся испуганные детские голоса, повторяющие слова молитвы за родителями... "Защищу его и избавлю его... долготою дней насыщу его и явлю ему спасение Моё"...
Разряд молнии заглушает голоса семейной молитвы и к шуму ливня за окном присоединяется еще какой-то скрип и треск, как от расщепившегося пополам дерева.
- Андрей, лихо-то, какое, - Анна Мария стоит на пороге, провожая взглядом мужа. Андрей обходит дом со стороны леса. Ветер срывает с его головы капюшон, и дождь хлещет по смуглому лицу, развевая густые черные волосы. Он остановился, запустил пятерню в чуб и прислушался. Со стороны плоскогорья послышался опять зловещий треск и шум падающих камней. Возвращается в сени за топором и фонарем.
- Где там Степанко? - Сын Степанко уже стоит в сапогах и надевает плащ-палатку с отцовского плеча. Вдвоем пробираются вверх по тропинке на Лысую гору.
- Так и есть, ползет гора, - сказал, как отрубил Андрей, освещая фонарем защитное сооружение из арматуры, досок и бревен. Камни и комья грязи летят на Андрея и Степанко. Они успевают отвернуться. Отец берёт тонкий конец кругляка и приставляет к треснувшей доске в дамбе. Закрепляет нижний конец и берет другой кругляк. С трудом закрепляет его к треснувшей балке и делает рычаг, упираясь в камень. Нога соскальзывает в грязь, жилы на руках вздулись, шея от напряжения побагровела. Последняя вспышка молнии освещает округу, и Андрей находит точку опоры.
- Батьку, - кричит сын, - оно лезет.
Сделав последнее усилие, Андрей завязывает веревкой рычаг и укрепляет конец второго бревна, уложенного крест-накрест с распорками, упирающимися в землю.
- Свети да помалкивай. Кончится кара Господня на нечестивых, укрепим эту Лысую гору и посадим на склоне смереки, буки и тис.
Степанко, с опаской смотрит на укрепление - выдержит ли? Камни уже не сыплются, и дождь утихает. Гроза уходит куда-то к польской границе и предрассветная мгла понемногу рассеивается. Взору открывается карпатская котловина, с трех сторон окруженная горами, а с северо-востока Бориславскую долину, утопающему в густом как кисель тумане. Степанко с батьком, постояли на галерее и вошли в горницу. В кухне Анна Мария уже гремела чугунками и развела огонь в припечке, разогревая еду для семейства.
Устоял летний дом Ванцы, на сей раз. Крепкая дамба и брус с арматурой держат полгоры. Знал бы Андрей, что здесь оползни бывают, сразу в долине бы строил.

* * *
Сквозь чащу леса пробирается мужчина средних лет, черный, усатый с небольшой проседью на висках. В нем можно узнать очертания лица польского шляхтича и осведомителя Казимера Фецко.
Через час, выбившись из сил, он устроился в расщелине между двумя осколками скалы.
- Здесь вряд ли будут меня с грузом искать, - говорит сам себе Казик.
- Давно бы я все бросил, да вот план свой надо довести до конца. Головка то у меня светлая. Не знаю только как душа. Переночевать могу и здесь, ягод в лесу наберу, а йод и спирт с бинтами только в селе. Надо дождаться груза. Контрабандного. Из Польши. По медвежьей тропе через бурелом и Верховины.
Он поднимается по верховине, пробираясь сквозь заросли можжевельника и лещины, выходит на поляну залитую августовским солнцем и видит на другом склоне горы разбросанные среди вековых елей и дубов семь домов. Спуск оказался гораздо сложнее, чем подъем, но через полчаса, он прилег в зарослях малины, наблюдая за крайним домом.

Дом бревенчатый, крыша двухскатная, гонтовая, со срезанным фронтоном на боковых фасадах. Вдоль дома, с фасадом и с его тыльной стороны, размещена галерея. Крыша над ними поддерживается кронштейнами с резаными столбами. Арки порталов с широкими косяками вверху заканчиваются дугами. Входы на галереи закрываются решетчатыми дверками. Забор вокруг усадьбы массивный из сосновых брусьев, на грядках с южной стороны склона зелень и овощи. Дом почти врос в гору.
"Еще бы молодуху увидеть с подойником", - подумал Казик, и, как, будто угадав его мысли, на галерею вышла Анна Мария с вёдрами и пошла к колодцу. Казик расправил пробор на голове растопыренными пальцами, подождал, пока она наберет полные вёдра, и, отряхнув пыль с колен, выскочил на дорожку, вьющуюся вдоль забора.
- Дай бог здоровья, - его рот расплылся в улыбке.
- Добрый день, - ответила Мария и заспешила к дому.
- Хозяйка, погоди. Мы тут в геологической партии, бурим скважины, ищем, может, найдем что-нибудь полезное. Один лаборант у нас поранился пробиркой, а йод и бинты все вышли. Так, может, одолжишь?
- Подождите минуточку.
Она вспомнила, что накануне приезжала буровая установка и со спокойным сердцем отдала свои припасы из аптечки.
- Внимательно стала разглядывать лицо незнакомца. Прошло семнадцать лет . Мария родила шестерых детей. Поправилась, волосы постригла. Из паненки превратилась в домохозяйку. И сейчас на летней даче заготавливает сено для коров на зиму.
Но, что-то знакомое в его облике. Она никак не могла вспомнить. Где видела эту физиономию.
- Вы не представляете, как нас выручили. Завтра к нам придет машина, и мы отдадим. Кстати, далеко до города?
- Если идти вот так вниз, то за косогором будет селение Мражница, а там до Борислава рукой подать, - Анна поправила косынку, завязав узелок на шее.
- Километров пять?
- Нет поменьше, три-четыре. А на попутной машине доедете мигом.
По косогору раздались чьи-то шаги, и к ним на лошади верхом вышел из зарослей Андрей. Казик знал, как здороваются гуцулы на украинских Карпатах.
- Слава Иисусу Христу, - приветствовал пришлого гостя Андрей .
- Навеки Слава, Слава, - пробормотал Казик.
- Из геологов он, - говорит Мария Ванца. – Помнишь, третьего дня мы видели, буровую перевозили.
Разговор завязался и, через некоторое время, гость уже сидел в светличке, и наедался до отвала с обильного стола хлебосольных лемков. А на прощание Мария дала ему сало, зелень, хлеба и крынку молока.
- Где моя самописка? - вставая из-за стола, молвил Казик.
И тут, у Анны ноги подкосились. Как только он сказал «самописка», она его узнала. Сердце ее заныло.
– Вот вам, в знак благодарности за угощение. И протягивает вечное перо – авторучку.
- Анна молчит, как язык проглотила. На ней лица нет.
- Мария, что с тобой? – удивляется Андрей.
Сказать, не сказать, кто это был. Нет. А что, я скажу Андрею, что была в него влюблена в Варшаве. Он и так меня ревнует ко всем. Нет, не буду его расстраивать. Но как этот секретный сотрудник здесь оказался? Ведь он шляхтич. Что ему делать в такой дыре, как Борислав.?

А Казик в это время уже встретился на лесной поляне с Рамой- Пилорамой и тот его сильно расстроил.
- Пришла новость от наших людей с той стороны границы.
- Какая новость? Я очень устал от этих новостей. То лошадей нет, то поводыря по тропе нет, то груз растерялся. Достали. Никто работать не хочет. Я один за всех.
- Придется подождать еще два-три дня. А может и недельку.
- Так недельку, или два дня? - вскипел Казик.
- Они сами не знают. Там посты новые выставили. И они ищут новые пути.
- Пся крев. Эти бездельники, кучу денег получили. И не могли товар раньше отправить? А теперь жди их?
- Как нога?, - спросил по привычке Пилорама
- Ногу отрезать придется, - пошутил Казик и продолжал. - Вот смотри. Лесотехническую академию я не кончал, но, я тут прикинул. - Казик нагнулся к кучке ровно обломанных палочек величиной с карандаш и стал их раскладывать как пасьянс... - Что в Карпатах преобладает? Хвойные. Ещё что? Тис, бук, граб, вяз, тутовник, черешня. А что это? СТРА- ТЕ- ГИ- ЧЕС- кое сырьё! - Казик поднял указательный палец вверх.- Ещё что? Мебель на трансатлантические лайнеры. Антикварная мебель. Ну и мелочь всякая украшения и поделки - орлы, медведи, ложки.
- Значит так. Ты заготовщик, - продолжал Казик, - берёшь лицензию на заготовку и вырубку ели. Это - двадцать гривен кубов десять. Даешь лесничему в зубы полтинник взятку, с него хватит. А сам рубишь тис, серебристый и красный бук, и что душе угодно, продаешь мне это уже как бук по накладной за полторы штуки, а я реализую за пять штук.
- Держи штаны крепче. Ешь.
– Казик разгладил растопыренными пальцами пробор в шевелюре. - В том хуторе сектанты живут, надо войти к ним в доверие. Они мне дали еды на первое время. А хозяйка, ничего, правда, толстушка, но смазливая. Краля.
- На дух не переношу сектантов. Но ради дела... Ещё Польша не сгнила, - говорит Казик, допивая молоко, закапавшее с его тонких усов на подбородок и пыльную штанину.
- Неделя говоришь. Значит, завтра пойдем к этим сектантам, пусть нас кормят. Нам нельзя спускаться в город, пока груз не получим.
* * *
Верующие церкви евангельских христиан баптистов поют в сопровождении фисгармонии.
Коль славен наш Господь в Сионе, не могут рассказать уста
Велик Он в небе как на троне и на Земле в Своих делах.
У сестер головы покрыты платками, братья почти все одеты в костюмы, кое-где видна гуцульская одежда. В руках у прихожан Библии и сборники псалмов. По окончании песнопения на кафедру выходит пастырь и держит проповедь, призывая прихожан к благочестивой жизни, а грешников к покаянию. Наступает минута молитвы. Слышен голос Анны Марии Ванца, но в толпе коленопреклоненных прихожан ее не видно. Над кафедрой висит текст "Бог есть любовь".
На стене, над возвышением, где расположен хор на другой стене "Велики дела, Твои Господи". Всюду блестят шелка, полированные лавки, чистый белоснежный потолок и единственная иконография - голуби и колосья пшеницы на витраже окна. Младшая дочь Ванцы сидит слева от него и держит отца за руку, возле Анны Степанко - долговязый подросток с пробивающимся пушком на верхней губе.
- Вот они сидят на пятой лавке справа, - шепчет Казик Рамзе на ухо.
- Не мешай. Видишь, люди оглядываются. Потом познакомишь.
Андрей и Анна выходят во двор молитвенного дома и приветствуют поцелуем своих единоверцев, как заведено в баптистской церкви.
- Смотри и геологи пришли, - кивает Анна в сторону гостей.
Андрей первый подходит к ним и приветствует рукопожатием.
- Понравилось? А это и есть второй, который выздоровел?
- Рамза , - отрекомендовался он, исказив на всякий случай свою фамилию.
- Вы не здешний?
- Да. Я из Черкессии. В геологической партии. Работаю лаборантом. - Пряча свои толстые пальцы, сказал Пилорама.
- А вы пан, поляк?
- Наполовину поляк, наполовину еврей, немного греко - католик, а проще - сочувствующий.
- Христос сказал "кто не с нами тот против нас". Истинная вера только наша, а ваша - это ересь сатанинская. Придет на вас кара Господня, сказал Андрей
- А кто вы такой? Кто поставил вас судить, где истинная вера?.. парировал Казимеж.
Пилорама, незаметно поставил подножку Казику, и тот свалился в кювет в двадцати шагах от молитвенного дома.
- Ой, нога!
- Лихо-то, какое, - Анна запричитала.
- Откуда они свалились на нашу шею?
Вокруг уже собрались братья и сестры и начали давать советы.
- Что с ногою? – спрашивает Андрей.
- Не могу ступить, - Казик облокотился на плечо Ванцы, Пилорама с другой стороны его поддерживает, и вдвоем доводят его до лавки.
- Пся крев, - выругался Казик, испепелив взглядом Рамзу.
- Терпи. Так надо для дела. Сейчас они примут нас как своих. Наверняка у них и врач найдется.
К толпе подошел пресвитер церкви и, не разбираясь, что произошло, сразу скомандовал.
- Брат Ванца, давай его ко мне и найди Богдана, он врач.
- Спасибо пани, - сказал на прощание Казик, поворачиваясь к Анне и закостылял к дому пресвитера .
- Только не спорь о вере, - опять шепчет Рамза Казику на ухо. - Держи штаны.
Через пять минут они были уже возле дома пресвитера. Казик - истый католик, скрипя зубами, слушал и удивлялся, столько терпения у Рамзы, который кивал головой, слушая наставления пресвитера, и изредка вставлял слово из лексикона сектантов, чтобы расположить их к себе. Он знает своё дело твёрдо. Побег и две судимости кое-чему его научили. Местные бандиты и фарцовщики с лидерами политических партий купили себе в Трускавце дом отдыха "Колыба" и направляли туда на лечение, под видом "профсоюзных лидеров" особо отчаянных фундаменталистов, сгубивших не одну христианскую жизнь.
Рамза дожидался от своих братьев-мусульман паспорт на свое имя, как сотрудника миссии ОБСЕ и он , через несколько дней, должен был выйти на легальное положение. А пока, надо было притаиться, и он вел себя как настоящий христианин, хотя в душе воротило от христианских обычаев.
По плану Казика , здесь в диком Карпатском крае они налаживают транспортировку контрабандного золота и валюты через Ужоцкий перевал, по Сянскому хребту, где граница не охраняется, и далее, через Самборские леса к Бориславскому шляху, где легко затеряться среди этих болванов гуцулов. Казик, настоящий ювелир и знаток антиквариата здесь родился и знал каждого функционера, КГБэшника и таможенника. Но в данный момент они оба находились в режиме ожидания и полулегальном положении. Им нужно переждать хотя бы неделю. Решили затеряться в гуцульских селах, а тут случай - баптисты приняли. А верующие по простоте душевной приютили у себя заблудших овец, грешные сердца и им показалось в какой-то момент, что свет Христового спасения озарил эти черствые души.
Свидетельствовать людям о Христе - их святая обязанность, а эти двое очень быстро усвоили, что надо каяться и были готовы к этому формальному акту ни к чему их не обязывающему, кроме как открывающему дверь в жилища и семейные очаги верующих баптистов.

* * *
Анна Мария спустилась по тропинке в долину, зашла в магазин и к пресвитеру заглянула. Там узнала, что два дня, те двое, были здесь, а потом ушли в свою геологическую партию. А с ногой всё обошлось. Зашла еще к вдове Ярославне сестре Андрея Ванцы. Ярославна в общине баптистов была уважаемая молитвенница. Она из бывших пятидесятников веры евангельской, и у неё остался дар пророчества, приобретенного в старой вере. Анна Мария часто хаживала к Ярославне, так как та болеет ногами и с трудом передвигается. Каждая встреча с Ярославной давала не только Анне, но и всем верующим большую силу духовную. И трудно сказать, в чем эта сила была. То ли, от дара ясновидения, то ли, от её бархатного и властного голоса, которым она заговаривала болезни скотине. Она предсказывала погоду, лечила людей травами. И много историй знала: о Карпатских разбойниках, о Королевстве Польском. А уж, сказки рассказывала, не только украинские, но и свои, придуманные, простые и незамысловатые, как проста и незамысловата гуцульская жизнь, как незамысловатый ковёр домотканый. Она и сейчас сидит и мотает холщовые нитки в клубок.
- Слава Иисусу Христу, - приветствует Мария Ярославну.
- Навеки слава!
- Совет мне твой нужен. Помнишь, те двое, что приходили на богослужение?.. Помолись за меня, чтобы я успокоилась. Сатана меня мучает... Они точно из грешников, которые разбойники. И одного из них я где-то раньше видела. Разреши мои сомнения и успокой душу мою.
- А на что они тебе? Что у тебя семьи нет? Или Андрея разлюбила?
- Прошу, разреши меня от смущения дьявольского. Успокой душу мою
- Чует мое сердце здесь иное что-то. Приходи завтра перед богослужением, я подумаю, прочитаю и скажу, если будет мне голос.
Но на завтра всё оказалось гораздо прозаичней и трагичней.
* * *
Мария Анна сгребает сено на косогоре. Вся поляна за домом и полонины, уставлены аккуратными стогами. Иногда, кажется, что это барашки стоят, склонив свои кудрявые серые головки. Стволы вековых елей и лиственницы на вершине стоят рядами, как зубья в граблях, а ниже переходят в трепетные березки и лещину. Можжевельник и терновник - это уже конец Лысой горы, а дальше устье реки Тисменница и, куда взор не кинешь, - все утопает в иссиня-зеленом мареве. А где-то в долине угадываются контуры города Борислава. Анна намиловалась милым очертанием Карпат, и сердце ее поет, а из уст льется песня. Она опустила грабли.
Великий Бог, когда на мир смотрю я.
На всё, что Ты создал рукой Творца,
На всех существ, кому Твой мир даруя
Питаешь Ты любовью Отца.
Тогда поет мой дух Господь к Тебе,
Как Ты велик, как Ты велик...
- Пани хороший голос имеет, - прервал кто-то её молитвенное состояние. Аня несколько смутилась, увидев, Казимера с тросточкой. Он, прихрамывая, подошел к ней поближе.
- То есть чудесный край Карпаты. Я бы не поменял его ни на какие гроши.
Аня молчит. Она не знает, что сказать и как быть? И что он таким соловьем разливается? Откуда он здесь? Что ему от меня нужно?" - размышляет Анна.
- Где моя самописка? Вот сейчас бы написал пейзаж, как наш пан Семирадский "Венера Карпатская". Карие очи, тугая коса, грабли, сено. Эх! Смачная картина получилась бы.
- Вы художник?
- В некотором смысле так. Люблю все красивое.
- И красивую жизнь?! - полуутвердительно, полувопросительно сказала Аня.
- Нет, что вы. Очень скромно я живу.
- А где?
- Родился в Пшемысле. Мать бала замужем за военным. Потом Львов, Одесса. А сейчас вот курсирую по Карпатам.
- А ваш товарищ?
- Мой товарищ не в ладах с законом. Не любит он власть, а она его не любит. Понимаете? Если человека заставляют делать зло, а он не хочет, его сажают.
- Разве у нас такое может быть? Кто заставляет зло делать?
- Заставляли подписать бумаги на товарищей, которые не виновны. А в писании написано "не лжесвидетельствуй". Его под следствием держали, говорили "не подпишешь - посадим". А он: "если посадите, я дам такие показания на суде, что вас вперед меня посадят". Ну, ему и сшили другое дело о недостаче в спортинвентаре. Он сбежал от этой несправедливости. Истинная, правда..
- У вас такая коса красивая, а вы ее прячете под хустинкой.
- Это, чтоб пыль не садилась, - зарделась Мария от Казиковых комплиментов и развязала платочек. Коса заиграла на солнце, и Аня перебирает пальцами кончик тугой косы.
- Не узнал он меня, - обрадовалась Анна. И засобиралась уходить.
- Не уходи, Мария . Я тебя не сразу узнал. Долго вспоминал, где слышал твой голос. А когда ты запела, сразу вспомнил.
- Сколько у тебя детей?
- Пять.
- Почему ты два раза меня отвергла?
- Наверно, ты сам догадываешься. А ты завел семью.?
- Да. Только они во Львове живут.
- Ты что не с ними? А сколько у тебя?
- Сколько чего? – не понял Казик. – А сколько детей? Два сына. Только я их редко вижу. Жена и я… . Как бы это помягче сказать… Ну, в общем, не любим мы друг друга. А ты любишь своего мужа?
- Если у меня пять детей, значит люблю.
- Почему у нас с тобой ничего не получилось? Ни первый раз, ни второй раз.
- Ты имеешь ввиду две встречи в Варшаве?
- Нет. Еще раз я был у тебя на Рождество. В ту же зиму, после Варшавы.
- Нет. Я тебя не помню. Тебя не было на Рождество.
- Был я. Я был переодетый в Ирода и в палача Рамза переодетый.
- А где то ожерелье? Я же его видел на столе.
- Какое ожерелье? - Так это ты был? И за тобой еще козел гонялся?
Мария расхохоталась и повалилась на сено. Она так заразительно хохотала, что и Казик расхохотался. И оба они хохочущие, повалились на сено.
Из зарослей выходит Андрей на лошади. Видит барахтающиеся тела Казика и Анны, и их истеричный хохот.
Андрей хватает на ходу косу и бежит за Казиком. Казик остановился. Спокойно поворачивается.
- Ну, режь. Режь меня, а ты ведьма смотри - твой муж, убийца. А ведь написано "Не убий!" Что стоишь? Убей меня. Или грех возьмешь на душу? В царство Небесное хочешь попасть? Дулю тебе, а не царство небесное.
- Андрей не режь его, в тюрьму он тебя посадит! - кричит Анна. - Он Кэгэбешник.
Андрей ногой отшвырнул Анну Марию и замахнулся косой на злополучную ногу Казика. Но размах косы был слишком большим, и она зацепилась за ветку терновника.
- Племя нечестивое, будет тебе кара Господня, я отомщу за жену и за Бога своего, которого ты поносишь, - ругался Ванца, выпутывая косу из шипов терновника.
Казик не испытывал больше его терпение и скрылся в зарослях, выкрикивая на ходу.
- Я тебя посажу. И твоя семя будет крапиву и ковыль кушать.
- Ты, что его знаешь? Кто он такой? И что он мне угрожает? - не успокаивается Андрей. – Что ты молчишь?
- Рассказывай.
- Не хочешь. Как знаешь. Но, я с тобой тоже не разговариваю.
* * *
Анна Мария как тень ходит по горнице, стараясь не стучать, не скрипеть половицами.
- Не громыхай, - ругается муж. - Ухожу от тебя. Хватит. Казик, Казик. Как ты могла не распознать этого греховодника и иуду?
- Ой, горе! Горе мне, горе! Господи Иисусе, Христе! Спаси и помилуй меня. За что? Мои грехи... Боже. Меня убили... - Рыдания перехватили её горло, и она убежала в стодолу и упала на скрыню без сознания. Через какое-то время Степанко и дочь Настя тихонько зашли в стодолу, но мать не шевелилась. Степанко выбежал на улицу и спускается по тропинке к дому Ярославны – пророчицы и утешительницы.
- На тебе лица нет, - Ярославна погладила чуб юноши. - Что с тобой?
- Там отец... Хочет мать... У-у-у. Нет, прогнать хочет, - всхлипывает Степанко.
- Да что там? Успокойся, расскажи сначала. Что случилось?
- Там маты... Ой, не пытайте. - Степанко размазал слезы по лицу. - Помогите, помолитесь за мамку, за меня, за тата, за моих сестер Настю, Олю, Розу, и за Колю.
Ярославна встала на колени и Степанко с ней, украдкой поглядывая на ее лицо. Она поняла, что стряслась беда, но еще не знала какая это беда.
- Всевышний... И придет день, и придет час, встречу тебя на облаках... Кто касается избранных моих, тот касается зеницы ока Моего... Возведу очи мои к горам, откуда придет помощь моя... И ангелам своим заповедаю... И окроплю Кровью Агнца. Вижу! Вижу! Идёт она растерзанная и насилованная и сатана искушает её. И соберу слезы твои в чашу терпения и вылью чашу гнева на нечестивых грешников...
А ему скажи: Не оставляй жену твою, ибо много тебе придется испытать скорбей, прежде чем увидишь славу Господню. И отрока успокой и напои его из чаши терпения, ибо юноши сильны - они победили лукавого... Ей! Ей! Авва, Отче. Осанна! Аминь.
Ярославна упала на пол и замерла. Степанко, испуганными глазами смотрит на бездыханное тело пророчицы, и глаза светятся надеждой, что пронесется беда над их домом и не прогонит батька матерь его Марию.
- Господи! Да будет воля Твоя, яко на небесах, так и на земле, - еле вымолвил Степанко и закончил словом "Аминь" свою простую молитву.
Ярославна , вздыхая, поднялась и поцеловала Степанко в лоб.
- Посиди. Я сейчас тебя чаем напою. Целительный чай. Бабушка моя сказывала - его варить надо только из кореньев и из семян, которые в воздухе летают.
- А какие семена в воздухе?
- Этого она не поведала. Да я сама догадалась. А тебе не скажу. На вот чай. А вода эта знаешь откуда? Где тебе знать. Я принесла от скалы Довбуша, за Буковым лесом, там ручей с целебной водой.
- Знаю. Мы в том году там сено держали. А вода там чистая и капает с камней, как слезы.
- Этот буковый лес посадили Довбушевы хлопцы. Слушай, как это было.
Однажды ограбил Довбуш обоз австрийской королевы Марии Терезии, набрал мешки золотых дукатов. Положил их на спины хлопцам, взял свой атаманский жезл с топориком и продырявил мешки. Шли разбойники по Трускавецкой дороге, трясли мешки, сыпались дукаты, бедный люд сбегался и подбирал. В Дрогобыче сожгли они фольварк, захватили богатую добычу и сели отдыхать, у замка графа Остророга в Тустановичах, где была в служанках его нареченная Юзя Угорская. Верная подруга! Не знает она покоя. Сердце ее разрывается за своего защитника, тревога её снедает. Чуть хлопнет калитка - она вздрагивает, повели конвойные арестантов - глаза проглядела, ищет своего нареченного. И не вдова и не замужняя, но счастливая. И от всех скрывает любовь свою, чтобы злые языки не продали и не сгубили славного атамана, буйную голову, синеокого орла.
Горная полиция под командой полковника Завадовского, уже полгода гонялась за Довбушем, но он был неуязвим. Не брала его пуля, обрывал он все путы и разгадывал замыслы полковника. А здесь, возле своей нареченной расслабился, разнежился опришко.
- Распрягайте, хлопцы коней, - скомандовал Довбуш своим побратимам.
Они запели. Распрягайте, хлопцы кони, Та й лягайте почивать.
А я приду в гай зеленый, В сад криниченьку копать.
Дмитрий Марусяк взял поводья у своего атамана.
- Значит, гуляем сегодня?
- Все гуляйте. А я пойду в гай зеленый, криниченьку копать. Криниченьку нафтусю.
Довбуш с Юзей сидели у скирды и миловались, веселому гомону птиц. Довбуш подарил ей бриллиантовое ожерелье, ожерелье из обоза Марии Терезии и красный лейбак, вышитый черной и красной нитью. Юзя расстелила рушники, поставила гарнец с молоком и ласкала нареченного, не могла намиловаться своим синеоким орлом. Они разглядывали ожерелье стеклянное и не догадывались что это целое состояние. Но тут подбежал к ним дозорный Дмитрий Марусяк.
- Атаман. Собирайся. Солдаты и полиция у графа Остророга.
Юзя помолилась за него и убежала в балку, дальше перелеском к своему дому. Но дома её уже стерегли, схватили и начали пытать.
- Ах ты, ведьма. С разбойниками ходишь?
Полковник Завадовский разорвал на ней лейбак и повел по улице, приговаривая.
- Посмотрите на нее гуцулы, она спит с разбойниками и носит награбленное.
Её били и заставили идти обратно.
Под конвоем пришла она к скирде , где солома ещё хранила тепло их разгоряченных тел, в пыли валялся забытый в спешке рушник, вышитый черными и красными нитками. Слёзы катились из ее глаз и капали на рушник.
- Как я выдам своего милого Олексу Довбуша этим зверям? Надо их как-то предупредить, - думала она. И из уст её полилась песня, чтобы предупредить опричников.
Два цвета мои, два цвета,
Два колера на полотне,
В душе моей два цвета.
Красный - это любовь,
А черный - это печаль.
Голос летел над лесом, эхом раздавался в горах и Завадовский догадался, что Юзя дает знак опричникам.
- Ведьма, замолчи, - и хлестнул ее нагайкой по лицу. Голос оборвался, а слезы и кровь капали на камни на траву и образовали ручей.
- Лучше смерть, чем видеть нареченного в руках этого ката, - решила Юзя и ступила на край камня.
- Прощай любимый, - успела крикнуть, и тело ее бездыханное упало в глубокой расщелине Тустановского леса.
Анджей Завадовский так и не поймал Олексу Довбуша с его опричниками. А тело Юзи Угорской Грицко Козмин, Плескун Козловский и Михайло Макогин похоронили на том склоне горы и собрали со всех лесов молодые буки и посадили на серых камнях. И слезы Юзи капают в буковом лесу с камней, и серебристых стволов круглый год, образуя целебный источник, и стекаются в ручей, который несет надежду слабым, больным исцеление.
В светличку входит Андрей Ванца и видит своего старшего, который спит на лавке и во сне улыбается. Ярославна сидит у изголовья и мотает клубок ниток, напевая песню "Два колера мои, два колера"...
- Не бойся принять жену свою Андрей, - не открывая глаз, говорит пророчица, - либо возьмешь грех на душу свою. Чаша терпения Господа иссякла и прольет Он гнев Свой на нечестивых.
- Молю Бога, чтобы кара Господня на нечестивых, уже началась.
- Не искушай Бога. Ибо не знаешь ни дня, ни часа, когда придет Сын Человеческий. - Речитативом проговорила Ярославна.
Ванца постоял в нерешительности минуту.
- Искал я Степанко до полуночи. А он здесь спит. Скажи ему, что завтра косовица. По росе, чтоб не проспал, - уже успокоившись, говорит отец. Он вышел в ночь, и в душе как будто тяжесть пропала, и наступил свет. Мог ли он знать, какие тяжкие испытания придется ему еще пережить на этой грешной земле.
* * *
Горная речка Стрый круто изгибается в скальных породах Карпат. Идет сплав леса. Впереди загребает веслом Степан и Батька. Бревна, круто связанные проволокой, натыкаясь на камни, норовят порвать тугую как коса связку плота. Тело деревянной гидры извивается в горной речке, как живое туловище змеи, обходя опасные мели, круто падая с откосов и маленьких водопадов. Чувствуется, что Степанко устал от напряжения и, руку свело от тяжелого весла, которым к тому же и приходится загребать.
- Греби вправо, видишь, камень торчит, - кричит батька, перекрикивая шум воды.
- Батьку, отдохнуть бы, - взмолился Степан.
- Еще недолго. Через час войдем в Чернечу долину, а там до лесопильни рукой подать.

Степанко обреченно смотрит вперед и инстинктивно загребает веслом то вправо то влево. Через час они благополучно вышли в широкую заводь, и юноша блаженно растянулся на плоту, запрокинув голову навзничь.
- Батьку, а почему нам не дают компенсацию за оставленный дом? - спрашивает он , глядя на облака, клубящиеся как овечья шерсть.
- Да потому что оползень дошел до крыльца и остановился. Племя нечестивое, нет на вас кары Господней, - пригрозил Ванца кулаком куда-то в сторону долины.
- Вот там за поворотом, может, увидим нашу скалу Довбуша, за которой и дом наш стоит брошенный. Все хочу вернуться резные порталы забрать, да некогда. Кабинетная жизнь у меня началась. Да, да, не удивляйся. – отец нагнулся к креплению связки и поправил ослабившуюся проволоку в узле. - В одном кабинете я просидел два часа, хотел дверь высадить, но стыдно стало, много народу в приемной сидело. А в "Мехлесстройтресте" я заблудился и долго плутал в коридорах и сбежал, не подписав заявление у замначальника. Прав апостол Павел. "Терпением берите Царство Небесное".
- Батьку. А ты знаешь, что тот геолог, черный такой, который в прошлом году к нам на собрание в молитвенный дом приходил, работает теперь каким-то начальником на лесопильне.
- Не может быть, я там всех начальников знаю.
- Нет, нет, это точно. Они там всё время приезжают на "бобике" с этим, этим поляком...
- Молчи, ты... такой. Куда только власть смотрит.
Через час Степан с отцом стоят у причальной будки и разговаривают через окошко с диспетчером.
- Еще поедешь, Ванца , за лесом?
- Нет. Свой дом надо делать.
- Так ты недобрал до нормы.
- Какая норма? У меня семья в палатке живет, а скоро зима.
- Ну, зима только кончилась - июнь месяц на дворе, но существует норма заготовки леса, по которой тебе отпускают на строительство своего дома.
- Того, что я доставил вам сюда за два раза, хватит на шестьдесят срубов.
- Как знаешь... На, штунда , вот распилишь о доставке тысячу двести кубов.
- Полторы тысячи!
- Тысячу двести.
- Полторы! ...
- Тысячу двести.
Степанко умоляюще смотрит на отца и пытается увести его от скандала. И, во время, ибо подошел к диспетчерской его брат по вере Богдан Бубняк.
- Приветствую тебя Ванца ! Ярославна велела передать, чтобы ты зашел к ней починить печку.
Ванца рад был такой развязке конфликта с диспетчером и зашагал прочь от лесного склада и проклятой диспетчерской.
Ванца стоит у камнерезного станка с киркой и закольником и рассматривает чертежи печки.
- Вот незадача. Хоть бы чертеж толком нарисовал. - Он склоняется над клочком бумаги и вносит карандашом какие-то цифры. - Длина, толщина... А завитки, какие? Тьфу, бессмыслица какая-то. - Он отставляет карниз печки, берет резец и выпиливает канелюр для печи Ярославны.
- Андрей , там за тобой! - кричит рабочий, входя в мастерскую.
Мастер отряхивает каменную пыль с робы и выходит на улицу. Во дворе камнерезного цеха стоит новая модель "УАЗИКА" серого колера. "Видать блатной какой-то", - подумал он. На территорию мастерской въезд частных машин был запрещен.
- Вы - Ванца? - обратился к нему чернолицый молодой человек явно с кавказским акцентом.
- Да я. А вы кто?
- Ваш потенциальный заказчик. Адвокат Рамазин Мираб. Мне вас рекомендовали как специалиста радиомастера. Вещичка одна дорогая. Починить бы ее?
- Так привезите ее,
- Она большая. К ней надо ехать.
- Что за вещь такая?
- Передающая радиостанция с мобильной связью.
- РЛС - что ли?
- Ну, что - то, вроде того.
- Так это же военная техника. Пусть военные и чинят.
- Э, нет. Военным нельзя. Это гражданская техника. Списанная с баланса военных.
- Контрабандными механизмами не занимаюсь.
- Вам нужна помощь со стройматериалом для дома? Нужна.
Я вам быстро все улажу, если отремонтируете.
- Андрею деваться некуда и он согласился.
- Садитесь, я вас отвезу и привезу обратно.
По дороге они познакомились поближе, и Ванца изложил Мирабу, все свои мытарства со стройматериалом. Как его надувают на лесосплаве, как не может свой материал обрезать на мебельном комбинате, где сам работает.
- Оптовая база завалена шифером и кровельным железом, а мне не дают. Кто писал эти глупые законы?
- Попробую вам помочь, - говорит адвокат, открывая дверь своего дома. "Ого, - подумал мастер, - в таком дворце наверняка большая семья живет".
Дом трехэтажный, с терассой и витой лестницей на балкон. Зашел в хозблок на заднем дворе и ахнул. Такого он еще не видел. Шкафы и блоки с тиристорами, микросхемами, проводами. Настоящий современный компьютер.
- Где вы его приобрели?.
- Это же Хюлетт Паккард. Такого даже во Львове нет.- А на ремонт уйдет полмесяца, да и стоит такая работа прилично.
- А может за услугу, которую я вам окажу с пиломатериалом, вы ускорите сроки?
- Да, да, - ухватился за эту мысль Андрей. - А потом мне положено. Мой дом под оползень попал, нам компенсацию обещали, когда мы переезжали в город.
- Я позвоню своему другу в управу. Он поможет.
На том и расстались у двери проходной мебельного комбината, куда отвез его адвокат, как и обещал.
* * *
- Как? Я должен платить вам за то , что я лес сплавил? А теперь ещё за распиловку и обрезку?
- Такой порядок и такая инструкция из Дрогобыча. А то разворовали лес гуцулы и лемки по буковинам и верховинам. Теперь завели строгий учёт, - говорит диспетчер. - Теперь порядок. Мы на аренде, или просто фирма "Черемош".
- Это, надувательство.
- Как знаешь. Заплатишь - бери.
- Племя нечестивое.
- Знаем мы вас святош. Молятся, молятся, а потом свет выключат, и кто кого первый поймает.
- Молчи ты. Иуда.
- А потом тебе всё равно деваться некуда. На весь район мы одни поставщики. А порядок у нас железный.
- Да уж, знаю я ваши глупые законы - "Не украдёшь - не проживёшь".
- Касса работает до часу. Может, ещё успеешь заплатить?
Ванца убегает из диспетчерской и идет к адвокату выполнять его заказ. Осталось прозвонить и протестировать два принимающих блока.
Через день станция была готова. Интересно, а для чего она ему.? Наверно контрабанда какая то.- подумал Ванца. .
- Андрей , вы мастер! Переходите к нам работать в фирму.
- Да нет. Мне не надобно, и даже зарплаты высокой не надо. Я откажусь и от денег за реставрацию вашей игрушки, только бы вот помогли со стройматериалом.
- Да я звонил. Первому. Тот узнавал и говорит, что есть решение давать только инвалидам ВОВ в этот год. А на следующий год, пожалуйста - пострадавшим в первую очередь.
- Но мне в этом году надобно.
- Ваш дом стоит?
- Стоит. Оползень до порога дошел. И то моя дамба гору удержала.
- Так вывозите дом.
- Его строили еще при Австрии.
- Вот ваша получка за работу. Отличная работа. Сразу видно мастер. - А то приходите к нам работать в фирму и сразу получите всё, что вам нужно как фирмачу.
- Боже уведи от греха подальше, - молвил Ванца , не прощаясь, стряхивая пыль с подошвы ног, уходя за ворота этого греховодного дома.
Андрей Ванца едет на лошади по косогору, приглядываясь к смерекам и букам. Остановился на погосте у кручи Городище - всматривается в свой брошенный дом, везде бурьян, пыль, заросли - мертвая тишина, солнце в зените.
* * *
Идет заседание хозяйственного актива в городской управе. Ведет собрание первый голова управы.
- За первое полугодие мы не выполнили план по оказанию услуг населению на 60%. За это будут спрашивать с меня. Какие меры думаете принять пан Бойко?
Начальник планового отдела управы озабоченно роется в бумагах.
- Предпринимаем некоторые меры для увеличения объема денежных услуг. Пришлось, конечно, принять и нежелательное взвинчивание цен, но они незначительны в общей массе услуг. Так с сентября месяца открываем ещё две мастерские по ремонту часов, это восемь процентов к плану. Далее, организовались две фирмы, но они ещё не приступили к работе по ремонту квартир. Это двадцать четыре процента к плану по их раскладке. Ну, есть еще один проект, но он требует доработки и согласования с депутатской группой.
- Не тяните. Какой проект?
- Излишки сельхозпродукции у населения покупать. Организовать выездные автофургоны, рефрижераторы, передвижные склады, холодильники и так далее. Но пока не хватает мощности автохозяйства города.
- Годжик, поможешь Бойко с машинами?
Годжик замешкался, он знал проект заготовки, но относился к нему критически, как к очередной предвыборной кампании первого секретаря управы.
- Да помочь то помогу. Только после этой заготовки по нашим карпатским дорогам автотранспорт станет на ремонт. А там зима. Опять проблемы.
- У нас не богадельня. Работать надо, - наступал первый. - Хочешь получить переходящее желто-блакитное знамя? Хочешь. Знаю. Это и премиальные, и санатории и круизы по Европе. Где ты был в прошлом году? Ах да, в Афинах и Анапе. А в следующем году, ну хотя бы, в Мельбурн или Монреаль. Слабо?
- Да нет. Не хочу я никуда. Сначала дороги наши надо поправить...
- Кстати, - перебил его первый, - дорогу сделал Стецюра в деревню Парашка? Опять депутат наседает по приказу избирателей, будь они неладны.
Василь Стецюра - управляющий трестом "Стройдормеханизация" прогремел басом.
- Так вы же перебросили технику на другой участок.
- Ну и что перебросили, ищи резервы...
Если со стороны слушать всю эту мышиную возню, которая происходит в городской управе, то сначала кажется, что люди заняты полезным и нужным делом: услуги населению, дороги построить, в баню горячую воду провести, кровлю перестелить в детдоме, решение по которой принимаются каждый год. Но вся беда Бориславского хозяйства заключается в том, что люди делают не своё дело, и если делают, то только на обозримое будущее. А после нас хоть потоп - это хохляцкая пословица, а не шотландская. Ведь Запад как строит? В одном и том же доме без капитального ремонта живет три-четыре поколения потомков. А дорога требует ремонта где-то через четверть века после настилки. Одного прораба на строительстве дороги во Львове, который делал дорогу добросовестно, посадили на десять лет за растрату бетона. А дорога сия, стоит, по сей день. И по ней катаются теперь его (прораба) внуки. Но это уже традиции, это целая культура строительства. И другая тема.
Заседание городской управы прервал звонок. Все встрепенулись. Звонила "вертушка". По "вертушке" звонили либо из Львова, либо "оттуда", указательный палец при этом поднимается вверх: "от рябого президента".
Либо от дамы с косой вокруг маленькой макушки
- Первый у телефона. Да слушаю. Ах, да... Да, конечно. Не знаю. Я перезвоню. Конечно. До свидания.
Первый старался быстрее закончить совещание и посматривал на "вертушку".
- У тебя в роду все такие, или ты один из шляхтичей? Пся кров. Испортил всё совещание. Предупреждал я тебя: не звони по "вертушке".
- Ах, удивить хотел? Я тебя удивлю в следственном изоляторе. Угрожаешь?.. Предупреждаешь?..
На другом конце провода Казик Фецко улыбаясь, стоящему рядом Пилораме говорит в трубку.
- Пан первый. Принимай заказ. Знаю твою беду с планом.
- Не занимай телефон.
- Давай встретимся, ведь по делу.
- Где?
- Там же.
- Когда?
- Послезавтра в 2 ноль-ноль.
- Раньше нельзя?
- Нельзя. Клиент не созреет.
- Ладно.
Казик подмигнул Пилораме и они пробираются сквозь лабиринт шкафов с проводами на АТС. Стучали шаговые искатели, крутились диски, гремели электрические реле и мигали лампочки. У щитка приборов стоит до боли знакомое лицо похожее на Андрея Ванцу. Телефонист в черном халате перегораживает лицо Андрея Ванцы и заводит гостей в свой кабинет.
- Слушай, а эта штука не прослушивается? - спрашивает Пилорама у телефониста.
- Только Господом Богом.
- Ладно. Спасибо за услугу. Как договорились - три телки первоклассные.
Казик щёлкнул пальцем и ткнул ладонью в кулак телефониста по давней зековской привычке, приобретенной в зоне.

* * *
- Племя нечестивое, придет на вас кара Господня, - ругается Ванца, заходя во двор Ярославны .
- Это не на мой ли дом ты кличешь кару Господню? - вопрошает Ярославна, выходя на крылечко.
- Мир дому твоему, - приветствует её Андрей.
- С миром, с миром. А что, печь уже готова?
- Сделал я его, карниз-то. Да эти прохвосты отобрали. И ещё говорят: "штунда, а крадёшь". Ох, не могу я больше. Сестра, как в этом аду жить дальше?
- Бог терпел и нам велел. А карниз? Тьфу. В круче наберешь желтой глины, отштукатуришь портал, и не нужен карниз.
- А тот резной был с розочкой. Я что-то с собой сделаю. У-у-ух! Воет Андрей, - нет сил моих больше. Я их прикончу, подожгу этот вертеп разбойников.
- Андрей ! Что с тобой? И не сквернословь, под Богом ходишь. А в воскресенье хлебопреломление. Надо подготовить душу свою к воспоминаниям страданий Христовых. Вспомни, какие мучения Христос безгрешный перенёс за меня, за тебя. А ведь Сын Божий.
- Так то Сын Божий. А я, че-ло-век. Не вынесу я всего этого.
- А жизнь вечная? Ты же крещенный по вере и член Церкви Христовой.
- Знаю я все это. Знаю. И жизнь вечная, и Голгофа, и спасение. Но нет у меня сил больше. Я руки на себя наложу.
Вдруг (с Ярославной часто бывает "вдруг") она замерла на секунду, подняла глаза свои вверх, щека её нервно задёргалась, воздела руки свои и говорит голосом прорицательницы.
- Вижу... Вижу... И придет день, и придет час, встречу тебя на облаках с воинством небесным, и соберу слёзы твои в чашу страданий и пересчитаю слёзы твои... И окроплю кровью Агнца... Вижу. Вижу... Идёшь ты в долину плача и смерти. Идёшь ли ты, ведут ли тебя, но идёшь ты на заклание. В темницу ведут тебя на три года. И жена твоя убивается от горя и дети твои с тобой. И брат твой. Станислав, брат твой с тобой, и протягивает тебе руку помощи. Живой брат твой. Господь сотворит мышцей своей спасение народу своему. И будешь ты, как огнём очищенное золото.
Андрей встрепенулся от слов Ярославны "брат твой живой". И воспрянула его душа, и слова молитвы полились из его угасшего сердца.
- Господи! Озари меня светом любви Твоей, ибо в камень превратилось сердце моё, мира нет во мне. Сын Божий, окропи меня своей кровью, чтобы жил я и потомство моё. Не дай мне погибнуть в злобе и не ввергни меня - в пучину сомнений. О, Голгофская жертва! Только свет твой согревает кости мои. Свети мне и грей, чтобы жил я и потомство моё, и чтоб славилось имя, Твоё в делах и помыслах моих. Озари меня лучом благости Своей, и да будет воля твоя. Ей! Осанна. Аминь.
И опять вспомнились ему слова Ярославна "идешь ты в долину, и брат твой с тобой". И видит он себя на тропе плача и смерти, и к нему подходит брат его Станислав, пропавший без вести во вторую мировую войну, которого он едва помнит.
- Да ведь пропал он, - встрепенулся Андрей , - в сорок третьем пропал. Мне было тогда тринадцать лет, а ему двадцать четыре. Это ему сейчас, сколько бы было? Пятьдесять три?
- Почему было бы? Ему сейчас больше, - успокаивает его Ярославна.
- Но почему он ни разу не написал?
- Повидаетесь, он и расскажет.
- Сестра. Слава Богу, за этот час молитвы. И Бог даст мне сил дожить до встречи с ним.
Андрей уже и сам не знал, с кем он был бы рад встретиться с Богом или с братом. Внутренний голос давал ему надежду на то, что всё образуется и будет праздник в его душе, в его доме, в его стране. Он - окрыленный часом молитвы со своим Господом направил стопы свои домой к милой Анне, к Степанку, Оле, Насте, Розе, Коле. С тех пор как они, поженились с Анной Марией Драган, они жили в старом доме с печкой. И начали строить новый дом на Лысой горе в Бориславе. Дом ветшает , дети растут. Степанко в этом году в Армию забирают. Свой большой дом он начал строить, но дальше фундамента дело не шло. Всё из-за нехватки стройматериала.
Дома его встречает Анна словами:
- Письмо из Швейцарии пришло от какого-то Стаса Стейнбек. Уж, не от брата ли твоего?
- Да, нашёлся таки. А, мама, так до последнего вздоха молилась за него, как за живого:
- "Храни Господи первенца моего от стрелы летящей днём, от молнии разящей ночью. А паче от греха сохрани его".
Андрей расплакался читая письмо от брата, который ни о чем не жалеет только смерть матери не может себе простить. Пишет, что скоро приедет в гости на Рождество. Ненька говорила, - вспоминает Андрей, - вот вы ругаетесь, дерётесь, а вырастите, будете письма друг другу писать, звать в гости. А я ему: тебе - письмо? Никогда в жизни не напишу и в гости не позову. Пустяковые обиды из-за детской наивности по поводу черешни или из-за того, что не могли очередь установить - кому корову гнать на пастбище. Но как он пропал из дому - я понял, что он был моей опорой и защитой, и даже больше чем братом. Частицу меня оторвали и бросили в пучину морскую.
Анна давно не видела своего мужа таким растроганным, а тем паче плачущим. Она поцеловала его.
- У тебя уже вся голова седая, а был чуб - черный как смоль, - она гладила его волосы на висках.
- Ой, Анечка, сердце моё. День-то, какой Господь мне послал. С души как камень упал. И ты слова такие мне говоришь. Помолимся Господу за Его благословение.
Они склонили колени в кухне, затем разделись и, переступая через раскладушку, где сладко спит Степанко, улеглись на пол и, долго слышен был их шепот и размышления о том, что надо подготовить душу свою к обряду "Вечеря Господня".
Наступило светлое воскресение.
И Андрей Ванца во главе своего семейства отправился в молитвенный дом. Состоялось торжественное собрание по случаю хлебо преломления. А молодёжный хор, в котором уже поёт их сын, исполнил христианский псалом "Возвожу очи мои в гору. Откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа". Андрей слушал пение псалма, и не было в мире такой обиды, которой бы он не простил. Не было в мире такой силы, которая отлучила бы его от благодати Христовой, которая бы затмила в нем любовь ко Христу, его Искупителю и Спасителю.
Хлебопреломление должен был совершать пастор церкви. Он помолился, попросил благословления на освящение тела Христова, а дьяконы совершали подношение к членам церкви. Когда пастырь прочитал слова Христа: "Сие творите, в Моё воспоминание. Ибо, всякий раз, когда едите хлеб, сей и пьете чашу сию - смерть Господню возвещаете" - в молитвенный дом вошли, двое из городской управы.
- Эй, сектанты! Расходитесь! Ваше сборище незаконное, - говорит Бойко.
- Мы вам покажем, как устраивать сборища, - говорит другой, и следом за ними входит оперуполномоченный местного отделения КГБ. Этого Андрей знает по предыдущим "беседам". "О Господи!" - взмолился он , - только не допусти святотатства".
- А это что? - спрашивает опер.
- Выпивка и закуска, - юродствует капитан Игорь Баркалов и берет хлеб из
блюда.
- Вы не имеете права! - заявляет пресвитер.
- Гм. Я не имею права. А по тебе тюрьма истосковалась, - капитан тычет пальцем в лацкан пиджака пресвитера. - Конфисковать как вещественное доказательство, - говорит капитан Баркалов, жуя хлеб и запивая вином из чаши.
Среди молящихся прихожан церкви баптистов прокатился ропот негодования. Кто-то пытался вырвать хлеб и чашу из рук понятых, и хлопцев из народного РУХа.
- За сопротивление властям, арестовать! - лицо капитана перекосилось в брезгливой мине от презрения к этим сектантам и их варварскому обычаю пить из общей чаши вино.
Андрей закрыл глаза приговаривая: "Я спокоен, меня не обидели. Бог терпел и нам велел... Я спокоен, меня не обидели, Бог терпел и нам велел... Я спокоен. Бог терпел, нам велел. Обидеть. Чтоб я был спокоен... Бога обидели, а я не спокоен, но я не велел... Я их обижу… "
- Андрей, что ты? Ну что ты? Очнись. Уже все разошлись, - Анна Мария тормошит его, но он не может разомкнуть глаз, и всё время приговаривает: "Я не велел... Я не велел... Бога обидели...".
Анна чувствует, что она накликала эту беду на Андрея. Через Казимера. Но еще есть надежда, что не она виновата в этой напасти.
* * *
Два силуэта в салоне легкового автомобиля негромко о чем-то разговаривают. Темно. Поют кузнечики. Где-то слышны гудки поезда на станции.
- Кто она такая? - спрашивает сидящий справа от водителя.
- Ведьма! Таких как она , в средневековье наша церковь топила в речке. А эта у них пророк. Наши предки денунцианты всех сектантов на костре жгли.
- Не моё дело вмешивается, но, может, имеет смысл не рисковать и аккуратно её убрать, без лишнего шума. Будь уверен, все будет тихо. Авария, или удушье от газа, а других в их дворе не трону.
- Она мне надоела. Перережь ей глотку, а кровь спусти в таз. Уж я позабочусь, чтобы это, похоже было на жертвоприношение баптистов. Завтра передовица в "Прикарпатской правде" будет с аршинными буквами "Секта баптистов и жертвоприношение". Последние слова там будут такие.
"В нашем цивилизованном обществе ещё существует жертвоприношение не в Африке, а в самом центре Европы в Прикарпатье".
Она меня два раза засветила. Первый раз с тобой Рамза. Второй раз в церкви баптистов.
- Откуда она всё знает?
- Бесы ей помогают. Третьего раза не должно быть! Понял?
- Да, Пан Казимеж знает своего должника Рамзу.
- А Казимеж держит свое слово. Где моя самописка?
- Значит сегодня?
- Можно сегодня.
- Сейчас?
- Можно сейчас. Поехали. – Казик знает своего Рамзу, а Рамза знает своего Казимежа.
Ярославна жила в своем родовом двухэтажном доме, доставшемся ей от отца с матерью. И в нем жили также родной брат Андрей Ванца с многочисленным семейством.
Во дворе стоял сарай, в котором Ярославна держит стадо козочек и козлика.
Рамза в темноте узнал тот дом.
- Нет. Не пойду я туда. Там нечистая сила.
- Какая нечастая? - засмеялся Казимеж. Козел тот давно умер. Мне нужно, чтоб и их пророчица умерла.
- Нет. Не могу. Что хочешь со мной делай. Не могу.
- Ладно. Я сделаю по - другому. Я посажу Андрея на три года, и позабавлюсь с Марией.
* * *
К католическому Рождеству приехал Станислав.
Станислава Ванца встречают помимо Андреевой семьи, пресвитер церкви, племянник, сестра Ани Тоня с семейством и тетушка Роза. Станислав - грузный мужчина, почти без растительности на голове, губы, как и подобает мужчине в расцвете сил - бантиком, но бантика не видно, рот расплылся в улыбке, а в глазах прячутся слезы. Говорит на украинском языке, с некоторым акцентом.
- О! Андрей. Как мучительно долго я представлял нашу встречу. Как много я хочу у тебя спросить и как много рассказать. Это твои дети!? Это твоя жинка? Красивая молодичка. Пусть, я вас всех расцелую. Ой, моя ненько, не дождалась своего сыночка.- Сентиментальные слова так и лились от этого добродушного мужчины в "расцвете сил", как он себя иногда называл. Андрей немного похож на свою кровинку "родного Стаса", как называла его мать. Форма лица, радужная линия густых черных бровей, аккуратный нос, но разница была ощутимой не столько в возрасте, как темпераменте и образе жизни. У Стаса холёные руки, костюм сидит ладно, лицо без крупных морщинок. Андрею стало неловко за свой серый свитер, грубые руки от вечной работы с паяльником и радио инструментом. На стол выложили все свои припасы. Племянник даже торт, к встрече раздобыл. Спиртного верующие христианской веры не употребляют. Все радости и печали, встречи и расставания проходят под знаком молитвы.
О, молитва! О, молитва. Молитва души и сердца. Разве есть на земле и в преисподней такая сила, которая бы сгноила тебя, сожгла напалмом, стёрла бы тебя с лица земли? Разве есть в мире и в поднебесье иные радости или счастье иное кроме молитвы души и сердца? Нет такого горя и нет беды такой, чтобы молитва не помогла выстоять душе. И каким вином заменить молитву? И какой алтарь поставить тебе, молитва души, что только одна ты даёшь силу вынести всё зло человечества, всю подлость бездуховности и безбожия? Сколько алтарей вы уничтожили коммунисты, фашисты, националисты, демократы?
Вместо духовности внедряете в сознание людей утробно-генитальную культуру.
Каким морем спиртного заливаете людскую потребность молиться?
Вместо покаяния прививаете привычку оглядываться в прошлое и перекраивать свою биографию. Придет праведный суд Божий, и каждый ответит за содеянное. Каждый ответит, кто, как молился и кто кому мешал молиться.
Всего этого Станислав, конечно, не знал, потому что не пережил. Он выполнял свои ежедневные молитвы перед завтраком, перед обедом, работой или дальней поездкой. Ну, иногда неприятности мелкие по работе - давали ему лишний повод стать на колени и молиться о Божьей защите. Но то, что Андрей ему рассказал о своих злоключениях, Стас понять не мог. А когда он попросил брата показать свои владения, то и совсем сник душой, а через два дня и вовсе засобирался в обратную дорогу.
- Я зайду в министерство эмиграции в Женеве и оформлю для тебя через Красный Крест приглашение на постоянное место жительства. Только не говори "Нет". Ты у меня один остался. Дети мои разбежались по свету. Приедешь с семьёй. Руки у тебя золотые. Фирмачом станешь.
- Я подумаю о твоем приглашении.
- Та що, тут думать, - говорит Анна, - хаты нема, свободы нема. И вообще, проклятая Богом страна.
- Не гневи Бога, жена. В Албании вероисповедание карается смертной казнью. В Китае народ сам создает резервации для христиан.
- Что нам Албания, что Китай? Мы сами по себе, - увещевает Стас Андрея.
Андрей разгружает тёсаные брёвна для дома на стройплощадке. Ему помогает Степанко и племянник. Тёс, брусья и доски, вагонка, окна и двери они расставляют под навесом в укрытии.
- Наконец, руки истосковались без работы, - говорит Андрей. Завтра придут братья - работа закипит. Увидишь, в каких хоромах твой брат заживет - хвастается Андрей перед Стасом.
- В таких скромных жилищах у нас подмастерья живут, - говорит Стас. - Понимаешь, я тебе гарантирую двухэтажный дом на десять покоев с первого дня приезда. А потом как захочешь. Можешь в деревне остаться со мной, хочешь, в город перебирайся. Только в деревне лучше.
- Это что? Если все побегут за красивой жизнью, а могилы отцов и дедов для волков и лисиц оставить? Так?
- Да не так. Будем навещать могилу матери. Отца неизвестно где похоронили, а может , и не похоронили. Война шла.
- Ты, почему ни одного письма маме не написал?
- Меня запугали. Батрачил у бюргера немецкого, а потом забрали в команду "Гитлерюгенд" к майору СС Штосу. Нацисты реванш брали. А мы неопытные птенцы проходили обучение для заброски в Советский тыл. А попросту - пушечное мясо мы были. Ну, мог ли разве я вас под удар ставить? Говорили, у вас КГБ всех родственников предателей и полицаев расстреливает и в Сибирь угоняет. Ведь было? Уж лучше без вести пропасть. Мог ли я жертвовать тобой и твоими детьми, матерью. Вот, слава Богу, теперь Украина независимая. Всё в другую сторону повернулось.
- Пока в стране у руля националисты - бандеровцы никакой пощады тебе не будет.
- Я фамилию поменял, изменил биографию, чтоб не запятнать себя.
- Ладно. Потолкуем ещё. Поздно. Ложись. Мне завтра надо свой дом строить, бригада придет на помощь.
Наутро Андрей с Степанком пошли на своё строительство. Там уже орудовала бригада. Работа кипела. Только бригада была не из братьев верующих, а из иноверцев язычников во главе с капитаном Баркаловым Игорем.
- Что же это ты Ванца из ворованного материала себе дом решил строить?
- Да как вы смеете? – Андрей ударил кулаком правой руки в левую ладонь.
- Это мой пиломатериал, я его вот с этим сынком моим сплавлял по Стрыю, распилил и строгал.
- А накладная где?
- Степанко, принеси накладные.
Сын залез в сарай и достал свёрток.
- Так посмотрим, посмотрим. Это кругляк пятнадцать кубов, так. Пятнадцать плюс три тес, да ещё два вагонка. А у тебя накладные на окна и двери есть?
- Так я сам их делал вот этими руками. Племя нечестивое.
- На государственном оборудовании, и жег электроэнергию.
Андрею было уже все равно. Он невидящими глазами смотрел, как творится беззаконие. Окна и двери погрузили на красную Татру, и увезли на центральный склад.
* *
- Ненько моя родная , - Андрей стал на колени перед могилой матери. - Пришел к тебе прощаться твой сын. Это я! Моя, родная... Ты совет мне дай. Твой первенец - Стас зовёт меня в свой край. Не знаю что делать. Кто на твою могилу цветов принесет весной? Кто будет защищать братьев в церкви от насилия? Кто отомстит за поруганную церковь? О, мой Ангел Хранитель! Ты охранял меня доселе. Близится избавление. Только разреши меня от сомнения. Да будет воля твоя.
Андрей подсыпал земли на холмик могилы матери, затем подошел к свеженасыпанному холмику земли, где не было креста, ни венков, только засохший барвинок из руты.
- А здесь кто? - спрашивает Стас, незаметно подошедший к скорбящему брату.
- Сестра по вере. – Андрей, как будто не замечает Стаса и продолжает. - Ты согревала наши души, словом животворящим. Пусть твой голос и сейчас мне подскажет что делать. Прощу ли я сам себе, что ты не отмщена? На этом Потоцком кладбище могилы наших отцов церкви. Здесь покоится Терещук, Максим Бубняк, вон там могила Антона Бодака. Вот совсем свежая могила Никифора Акимовича. Это они строили Бориславскую церковь баптистов. Такие, как Владимир Борсук, Лука Маркович, Семен Лепак - на их плечах выстояла церковь и имеет сейчас более 1000 прихожан.
* * *
Сыплет мелкий дождь. В фонарях он кажется декорацией. Слышен гудок дрезины на станции и лай собаки. Андрей Ванца, дождавшись темноты пробирается на центральный склад. Идёт по улицам, освещённым фонарями, и ничем не отличается от одиноких прохожих, спешащих к своим очагам. Только в руках бутылка с керосином, завернутая в тряпку и в кармане шуршат спички. Перелезает через забор и видит свои окна и двери загруженные в Татру. Секунду - вторую постоял, открыл пробку в бутылке и обливает Татру со всех сторон. Вдруг из диспетчерской будки раздались голоса, и открылась дверь. Ванца притаился за громадными колёсами Татры, наблюдая за диспетчерской. Только теперь в темноте он увидел стоящие у забора две легковые автомашины. Между тем на пороге диспетчерской, тускло освещённой, появился главный диспетчер склада в сопровождении оперуполномоченного Баркалова. Сзади них, из глубины послышалась возня и мат.
- Эй вы там не загораживайте свет, - и на улицу вывалилась изрядно, подвыпившая компания. Когда один из них прикуривал, Ванца узнал первого секретаря Бориславской управы. Далее шёл Пилорама, Казик в сопровождении двух девиц. В первую машину сели опер Баркалов, диспетчер и две девицы. Во вторую Казик, Пилорама и первый секретарь с девицей. "И так - восемь человек, - сосчитал Андрей . - Куда это они?"
Сторож открыл ворота, и эскорт легковых автомобилей выехал на главную улицу. Первая служебная машина включила сирену. "Ву-Ву-Ву-Ву".
Ванца вскакивает на подножку Татры, открывает дверь кабины и заводит машину. С ходу разбивает ворота и едет со своим пиломатериалом по центральной улице. Но пока он возился с ключом зажигания и коробкой скоростей эскорт автомашин куда-то скрылся. Татра остановилась, и Андрей напряженно всматривается в темноту. В глазах охотничий азарт. Спецмашину с мигалкой, было бы видно. И действительно она появилась. Он увидел ее через несколько минут на выезде из города по дороге ведущей в горы. Андрей ударил по газам, направился наперерез легковушкам.
Вот и мост через речку Тисменница. Подъезжает к краю моста и сбрасывает балласт - свой пиломатериал в бурлящий поток горной речки.
В салоне новой модели Уазика.
- Хотел бы я видеть твою физию, когда зазвонила "вертушка", - говорит Казик.
- Куда мы едем? - спрашивает босс Желем.
- Через двадцать минут будем на месте. - Это Пилорама подал голос из заднего сиденья, который задрал юбку девушке и снимает с неё колготки. Та не очень сопротивляется, но для вида дерёт ему уши.
- Ушастик, какой, - поет она, - все не терпится тебе. Ах, мой милый Августин! Все прошло, все прошло...
Казик с боссом о чем то торгуются на переднем сидении, а Рамза, возбужденный, обнаженными ногами девицы целует ей ухо, грудь и колени. Та нехотя упирается, но и поощрительными движениями рук распаляет южную кровь Пилорамы.
Появляются знакомые очертания Лысой горы с дамбой от оползня и заброшенный летний домик Ванцы. Вокруг дома засохший бурьян выше головы. Но Казимеж опытный поводырь, всех заводит в дом.
- Располагайтесь. Сегодня здесь гуляем, - говорит он, вытаскивая из дорожной сумки шампанское. – В начале лета здесь у меня роман был с одной молодухой. Завтра днём покажу тот бугорок, где, я ее... Эх, молодуха была.
Компания подвыпивших мафиози расположилась в горнице вокруг печки.
Ванца оставил Татру далеко за домом и тихонько пробрался сквозь бурьян во двор дома. Открыл багажник чужой Волги, взял двустволку и заглянул сквозь окошко в горницу.
Пилорама лежит со своей подругой прямо на полу в обнимку. Чьи-то ноги торчат на печи. А Казик с первым сидят за столом и ведут пьяный бред.
- Если ты меня не уважишь?
- Я тебе, ты мне.
- Нет, ты скажи... А я ему говорю... Сволочь и слюнтяй.
Андрей прицелился. Прицел мушки двустволки направлен прямо в говорящий рот Казика. Медленно мушка передвигается на ухо первого головы управы Желема. Один ствол на Казика, другой на первого. Один Казику, второй первому. Казику и первому. Казик первый... Ванца закрывает глаза: "Опозоренная Анна,... разлитое вино и разбросанный хлеб, окна и двери". В висках стучат слова "Не убий, не убий".
Выходит из засады и возвращается к Татре. Включает щиток приборов, вглядывается в ночную темноту.
"Не убий, не убий". "Не убий, не убий". "Насилованная Анна, разлитое вино и разбросанный хлеб, окна и двери". Наконец решается... Становится на колени и молится: "Господи, что делать? Как быть?...

- Слушай Баркалов. Мне на неделю две машины с бензином нужны.. Может, подсобишь?
- Не темни. Что за гешефт такой? - спросил толстый и грузный бывший майор КГБ Баркалов , разливая по бокалам шампанское. На столе уже лежали шинка, колбаса копченная, балык, икра; бутылки шампанского и самогона стояли на подоконнике.
Окна Казик тщательно задраил брезентом, чтобы свет из хаты не пробивался наружу. Печь уже горела и прибывшие сюда пировать согрелись от вина, печки и разговоров.
Тема была одна. Как поделить казенные деньги, выделенные на компенсацию пострадавшим от стихийного бедствия. Сумма была немалая, но и контроль "сверху" обещал быть бесстрастный.
- Составим ведомость, соберем справки на выехавших гуцулов, умерших, эмигрировавших, - сказал Бойко, - и поделим между собой.

Андрей боролся с самим собой и, стоя на коленях, просил защиты у Господа.
Вдруг гора поползла и посыпалась. Оползень насыпал гору камней на домик, где шло греховное действие.
Из под обломков, успели выскочить, только двое. Казимер, с девицей и - Баркалов. Остальные остались под обломками. Погребенные заживо.
К горе уже бежали сын Степанко, жена Мария , дочь Настя и люди с лопатами. Начали разгребать обломки.
Пришла пожарная команда и спасатели.
К Андрею подошли полицейские чины, надели наручники, и увезли на дознание.
Приговорил его самый гуманный суд Советской власти к трем годам лишения свободы
- Вот такая история Вашего любимого дедушки. Сказал дядя Стефан. Самый старший сын Андрея и Анны Марии.

Уже загоралась Заря над Бориславской долиной, а из дымохода летели искорки-огоньки, освещая всю округу, разливаясь искристым светом по Карпатам, Бескидам, Альпам и бескрайней земле славянской. И везде, где только долетал их свет, приносили они отраду, мир и покой. Одна из них залетела и к нам в горницу в канун Рождества на святки, осветив души наши Рождественским несказанным светом любви, покоя и благости.

Э П И Л О Г.
Уставшие и довольные юбиляры оглядывали рождественские находки с чердака, о которых все присутствующие только что услышали удивительную историю.
На столе лежали: крылья Ангела, стеклянные бусы, древняя цимбала, ошейник от козла, подкова, стальные перья и медные гвозди.
- А стальные перья и медные гвозди? - они откуда? - Вот еще кремниевое кресало и кремниевый наконечник, - спросил Данило внук юбиляров.
- Это другая история и совсем другие люди, - ответил мастер.
- Где же наша самая младшая внучка со своим нареченным? - беспокоились юбиляры, которым еще раз спели "Многая лета, многая лета".
- Многочисленное их семейство: дочери, сыновья, невестки, золовки, внуки, племянники чествовали молодоженов в их золотую свадьбу. Пятьдесят лет назад они венчались в церкви Архангела Михаила в Бориславском католическом костеле. Их венчание было как раз накануне Рождества.
Андрей Ванца и Анна Мария Драган давали перед церковью обещание быть опорой друг другу во всех скорбях и испытаниях. Двух сыновей и четырех дочерей вырастили они - свою опору, надежду и отраду в старости. Только младшая из правнучек еще незамужняя Августина должна вот-вот прийти на золотую свадьбу юбиляров. Вот и она.
- Христос рождается! - просияла она в улыбке.
- Славьте его!
- А . Что это вы сидите, скучаете? И хлам какой-то на столе? Сейчас я вас развеселю.
Достала из кармана мобильники, плеер, флэшки, зеркальце, наушники. Бросила на стол, где лежали находки с чердака. Порылась в дорожной сумке и достала фотоальбом.
Сейчас я вам покажу кое-что. Она включила плеер на всю громкость, так что барабанная дробь и звуки воющего синтезатора, отличались от воя шакалов только громкостью.
А это я на дискотеке с пацанами. В Москве. Круто, я попала на Тиви. Она перелистывает альбом. А вот это мой пацан. Он сделал мне предложение. Крутой такой. Весь в бляхах. И танцует круто. Во-о. смотрите, какой красавец.
.
-На кого-то, он сильно похож. - Подумал Андрей Ванца. Но промолчал.
- Милая внученька. Поздравляю тебя с удачным выбором. - Сказала Мария Ванца Драган.
- Внученька. А как зовут этого молодого человека.?
- Фи . Как зовут.? Его не зовут. Он сам идет. А имя у него. Как же правильно произнести?
Кажется, кажется, Игорь. Да. Да. Игорь Фец.
. - Из древнего рода польских шляхтичей Фецко.
- За столом наступила гробовая тишина. Все молча вглядывались в фотографию паныча и ждали вердикт Андрея Ванца.

Четыре раза в своей жизни, Андрей был на волосок от своей смерти. И каждый раз его спасал Ангел-Хранитель.
Первый раз в туннели. Второй раз на мотоцикле. Третий раз в Армии, когда он смотрел с моста на разъяренную стихию и только ушел с моста, как мост рухнул. Четвертый раз в заключение, где его чуть не убили сокамерники по ошибке.
Сердце его заныло. Он вспоминал свои злоключения и ужас заточения в камере, когда на руках у Марии осталось пять детей, и шестого она донашивала в утробе. И сейчас он должен породниться с отпрыском и чадом всех его бед и лишений. Ему уже восемьдесят восемь. Внуки и правнуки ждут его решения.
Вся жизнь одним мигом промелькнула перед глазами. Он оглядел мудрыми глазами свое потомство, плоть и кровь свою. « Вон у Степана уже внук. У Насти трое внуков, У Ольги четверо внучат. У Коли дети взрослые, красавцы: Володя, как будто, вылепленный из меня. Надя и Галя – портрет Марии. Как я всех люблю и храню в сердце своем».
- На Рождество мы всех прощаем. И берем в свою большую родню даже непримиримых врагов. Ведь мы же с Марией создали семью, несмотря на запреты и непреодолимые препятствия. Так что, мы благословляем вас. И пусть самые непримиримые люди, идеи, нации, народы объединятся для счастливого союза.
За столом чествовали вновь прибывшую помолвленную пару, и благородное семейство Ванца продолжало ночные посиделки уже до следующего утра, вспоминая всю свою родню, свою жизнь в Польше, на Украине, а теперь уже при новой власти в новом Отечестве.

Конец 1-й части

ОГЛАВЛЕНИЕ
Рассказ мастера-печника о печи королеве ____________________________ 4
Встречи на мосту _________________________________________________13
Первое свидание _________________________________________________ 16
Андрей Ванца в туннеле __________________________________________ 19
Рассказ Андрея Ванца о привидениях_______________________________23
Карпатская новелла об ожерелье королевы Марии Терезии _____________ 29
Их было двадцать четыре_________________________________________31
Скерцо для арфы и меццо-сопрано _____________________ 35
Ранний дневник __________________________________________________37
Поздний дневник __________________________________ ______________ 42
Славянская тетрадь. Первая встреча Анны Марии с Казимером__________54
Анна Мария и Кароль Войтыло___________________________________ 65
Сказание о Херувиме Петрике______________________________________ 73
Рассказ арфистки Анны Марии Ванца________________________________ 81
Плач Ярославны о детях своих________________________________________ 82
Вендетта по карпатски_______________________________________________ 85
Эпилог____________________________________________________________ 104
Оглавление ________________________________________________________105

г. Москва

2008 год.